Лекции Бориса Балтера об Апокалипсисе

Предоставлены Еленой Половниковой

 

Contents

Лекция 1. Апокалипсис. Введение. 03.03.09  1

Лекция 2. Апокалипсис. 17.03.09. 1

Лекция 3. Апокалипсис. 24.03.09. 1

Лекция 4. Апокалипсис. 31.03.09. 1

Лекция 5. Апокалипсис. 07.04.09. 1

Лекция 6. Апокалипсис. 14.04.09. 1

Лекция 7. Апокалипсис. 21.04.09. 1

Лекция 8. Апокалипсис. 28.04.09. 1

Лекция 9. Апокалипсис. 05.05.09. 1

Лекция 10. Апокалипсис. 12.05.09. 1

Лекция 11. Апокалипсис. 19.05.09. 1

Лекция 12. Апокалипсис. 26.05.09. 1

Лекция 13. Апокалипсис. 02.06.09. 1

Лекция 14. Апокалипсис. 09.06.09. 1

Лекция 15. Апокалипсис. 16.06.09. 1

Лекция 16. Апокалипсис.  23.06.09. 1

Лекция 17. Апокалипсис. 30.06.09. 1

Лекция 18. Апокалипсис.  07.07.09. 1

Лекция 19. Апокалипсис.  14.07.09. 1

Евхаристия в Апокалипсисе (дополнение) 25.08.20  1

Лекция 20. Апокалипсис. 28.07.09. 1

Лекция 21. Апокалипсис. 28.08.09. 1

Лекция 22. Апокалипсис. 25.08.09. 1

Лекция 23. Апокалипсис. 01.09.09. 1

Лекция 24. Апокалипсис. 08.09.09. 1

Лекция 25. Апокалипсис. 15.09.09. 1

Лекция 26. Апокалипсис.  22.09.09. 1

Лекция 27. Апокалипсис. 29.09.09. 1

Лекция 28. Апокалипсис. 06.10.09. 1

Лекция 29. Апокалипсис. 13.10.09. 1

Лекция 30. Апокалипсис. 20.10.09. 1

Лекция 31. Апокалипсис. 27.10.09. 1

Лекция 32. Апокалипсис. 03.11.09. 1

Лекция 33. Апокалипсис. 10.11.09. 1

Лекция 34. Апокалипсис. 17.11.09. 1

Лекция 35. Апокалипсис. 24.11.09. 1

Лекция 36. Апокалипсис. 01.12.09. 1

Лекция 37. Апокалипсис. 08.12.09. 1

Лекция 38. Апокалипсис. 15.12.09. 1

Лекция 39. Апокалипсис. 22.12.09. 1

Лекция 40. Апокалипсис. 29.12.09. 1

Лекция 41. Апокалипсис. 05.01.10. 1

Лекция 42. Апокалипсис.12.01.10. 1

 

 

Лекция 1. Апокалипсис. Введение. 03.03.09

 

Книга эта трудная, и сегодня я буду рассказывать о ней как бы вообще, буду давать к ней, если так можно выразиться, введение. Апокалипсис означает по-гречески «откровение», т.е. открытие людям того, что обычно от нас скрыто. Значение этой книги можно увидеть уже из того, что она заключает собой Библию. Библия вся как бы заключена между двумя книгами. Первая Книга, Книга Бытие, начинается с того, что «сотворил Бог небо и землю», а последняя Книга – Откровение Иоанна Богослова - заканчивается видением нового неба, и новой земли, и нового Иерусалима, в котором будут обитать люди вместе с Богом. Так что Книга эта очень значимая, тем не менее, она не очень популярна в Церкви: её ни разу на службе в Православной церкви не читают. Апокалипсис — это уникальная, единственная Книга Библии, которую не читают. Она не популярна среди священников, потому что из неё трудно сделать какой-то пастырский вывод для практической жизни. Что можно посоветовать человеку, у которого какие-то духовные проблемы в жизни, на основе Апокалипсиса?  На самом деле можно посоветовать, но только это ещё нужно оттуда вытащить, что не так просто. Поэтому эта Книга мало популярна среди людей церковных, но она страшно популярна среди людей околодуховных, среди людей, которые любят всякую эзотерику (привидения, всякие заговоры, квазииндийскую духовность – всё это модно сейчас, и этого очень много), и Откровение они тоже очень любят. Причём началось это не сегодня, а с древних времён, чуть ли не со времён появления самого Откровения, т.е. с I-II века н.э. Почему? Потому что Книга эта — в сущности видение, явившееся непонятно как (то ли во сне, то ли наяву, то ли ещё как-то) её автору — апостолу-евангелисту Иоанну Богослову, который написал Евангелие от Иоанна. Ещё он написал три послания, которые мы читали, а ещё — это Откровение. Мы с вами знаем по своему опыту, что то, что нам является во сне, — это, как правило, что-то странное. И эта Книга тоже странная. И поэтому всякие, как говорится по-английски, crazy, сдвинутые, очень эту Книгу любят. Тем не менее, это не значит, что её не надо читать. Читать надо, только, что называется, с разбором. А как мы будем её читать, я скажу в конце нашего сегодняшнего введения.

Начнём с изложения, так сказать, реалий, связанных с этой Книгой. Во-первых, когда она написана. Это отражено в девятом стихе первой главы:

9 Я, Иоанн, брат ваш и соучастник в скорби и в царствии и в терпении Иисуса Христа, был на острове, называемом Патмос, за слово Божие и за свидетельство Иисуса Христа.

Это уже обозначает время написания: грубо говоря, девяностые годы первого века, т.е. где-то через шестьдесят лет после Христа. Остров Патмос — место, куда император Домициан, который правил Римом в то время, ссылал всех, кто ему чем-либо не понравился. Император Домициан был относительно милостивым по сравнению с другими императорами, которые были до него, такими, как Нерон или Калигула, он не очень часто убивал людей, которые ему не нравились, он в основном ссылал их с глаз долой, в том числе на остров Патмос. В его время преследования христиан сводились, в основном, не к казням, как, например, при Нероне, а именно к ссылкам. И на остров Патмос за проповедь Иисуса Христа (как здесь сказано, «за слово Божие и за свидетельство Иисуса Христа») был сослан апостол и евангелист Иоанн Богослов. Это же свидетельство сохранило и церковное предание, которое отражено в знаменитой истории Церкви, написанной Евсевием Кесарийским. Там ещё сказано, что он был не один на острове Патмос, а с учеником, которого звали Прохор, именно Прохор и записал за Иоанном это Откровение (можно сказать, «технически», как писец). В церквах на иконах, где изображается Иоанн Богослов, диктующий Откровение, изображён и склонённый ученик, который перед ним сидит и записывает, это Прохор и есть.

Значит, это девяностые годы, и большая часть того, что есть в Новом Завете, уже написана. Единственное, что, может быть, ещё не написано, — это Евангелие этого же Иоанна Богослова: большая часть исследователей считают, что он сначала написал Откровение, а потом уже Евангелие. Все остальные Евангелия, три синоптические Евангелия, уже написаны. «Деяния» апостола Луки написаны, послания апостолов (в том числе Иоанна) уже написаны, послания Павла лет сорок или пятьдесят как написаны и читаются в Церкви, т. е. это одна из последних по времени написания книг Нового Завета. И поскольку она одна из последних, то относительно неё в Церкви уже было какое-то сомнительное настроение: а нужна ли эта Книга в Новом Завете? Об этом я расскажу чуть позже. Но хочу сказать о соотношении этой Книги с тем, что уже написано или ещё будет написано её автором, Иоанном Богословом. Он написал три послания, из которых самое замечательное, конечно, Первое послание Иоанна, которое мы читали и поём: «Возлюбленные, будем любить друг друга, потому что любовь от Бога». Евангелие от Иоанна мы тоже читали. И вот ещё одна замечательная Книга. Она чем-то похожа, а чем-то не похожа на остальные. Она похожа стилем. Она наиболее похожа богословием, которое лежит в её основе. Но она совершенно не похожа вот чем. Обычно свои писания Иоанн излагает логически, рационально, он из всех евангелистов, можно сказать, самый рациональный, а здесь мы видим набор каких-то странных и страшноватых видений, которыми, конечно, полным-полна иудейская литература и того времени, и предшествующего времени, и не только иудейская, но у Иоанна это видеть странно. С другой стороны, да, он человек рациональный, но вот было ему такое видение: и что теперь с ним делать? Он его и передаёт более или менее так, как он его увидел.

Кому это послание адресовано? В четвёртом стихе первой главы Откровения совершенно конкретно написано:

4 Иоанн семи церквам, находящимся в Асии: благодать вам и мир от Того, Который есть и был и грядёт, и от семи духов, находящихся перед престолом Его.

Семь церквей — это семь конкретных христианских общин, чем-то подобных нашим. Таких общин было на самом деле не семь, а гораздо больше, но, видимо, это были те семь, с которыми Иоанн Богослов имел какие-то личные отношения, может быть, даже их и основал. Это совсем небольшая территория вокруг города Эфеса, между городом Эфесом и городом Сарды на западе и юго-западе современной Турции. Это территория, которая по размерам заметно меньше Московской области. И на ней находятся те семь церквей, с которыми Иоанн имел какие-то отношения. Они в Малой Азии, а он географически не очень далеко, в двухстах или трёхстах километрах, на острове Патмос в Эгейском море. Но он в ссылке, он не может к ним приехать, вот и пишет им письмо с изложением своего видения. Зачем пишет? Почему? Потому что, конечно же, его видение — это не просто что-то любопытное лично для него, а это что-то, что церквам важно знать. Пусть Иоанн всё это видел, и он этим церквам пишет: что они из этого должны для себя извлечь для жизни? Нам тоже при чтении Откровения важно не зацепляться за зрелищные, яркие образы, а понять: для чего всё это? К сожалению, значительная часть читающих Откровение «западают» именно на яркие образы, начинают разбираться, что означает то или это, саранча, чаша, кони разные: что всё это значит? За этим пропадает то, ради чего Книга написана. А Иоанн же пишет, что это видение — это как бы привет семи церквам из Царства Небесного, привет и поучение: «благодать вам и мир от Того, Который есть и был и грядёт» — от Иисуса Христа, от Господа Бога, а не от него, Иоанна.

Церковь сохранила для нас в предании довольно много рассказов о взаимоотношении Иоанна Богослова, который был уже глубоким стариком (ему было лет девяносто, а то и сто), с этими церквами. Он дожил до глубокой старости, и с этим были связаны легенды о том, что он вообще никогда не умрёт, потому что все остальные апостолы Христа были убиты относительно молодыми, а Иоанн дожил до глубокой старости и скончался своей смертью. Он оставил очень яркое воспоминание о себе в тех самых церквах, которым он здесь пишет,— в первую очередь в Эфесе, да и в других церквах, окружающих Эфес.

Ещё о времени написания. Это было время, когда зарождался так называемый гностицизм. Если упрощённо сказать, гностики — это люди, которые приняли христианство, но по-своему. Они его приняли не так, как проповедовал ещё Иоанн Креститель: как проповедь покаяния и перемены жизни. Они его приняли, в первую очередь, не как что-то реальное, что надо делать, а как что-то интеллектуальное, что надо знать, как что-то, в чём для нас открывается знание о другом мире, о мире духов. Им это было важнее всего во всём христианстве. Гностицизм Церковью осуждён, а он как был тогда, так и сегодня продолжает жить под другими именами. В частности, многие, наверное, читали книгу «Код да Винчи». Она основана на гностических источниках, это сегодняшний гностицизм. И при чтении Откровения для гностика там столько сладкого, сплошное, можно сказать, яство, потому что там как раз этот невидимый мир изображается в разнообразных образах. Они это очень любили, и сами придумывали образы этого иного мира (ну, придумывали или им какие-то видения являлись, не знаю). Поэтому они Откровение очень любили, они его, так сказать, подхватили и включили, если можно так выразиться, в ассортимент своих орудий. Но Откровение на самом деле похоже не только на всякие гностические писания, которые на нём в какой-то мере и основаны, а оно похоже и на то, что было до него, на так называемые «еврейские апокалипсисы», из которых можно встретить в Библии, например, Книгу Даниила с видениями и пророчествами. Но это, я бы сказал, ещё очень сдержанное видение, очень аккуратно изложенное в Книге Даниила в Ветхом Завете. А во времена Иисуса Христа и после Него, как раз во времена апостола Иоанна Богослова, примерно к сотому году нашей эры, была страшно популярна так называемая Книга Еноха. Она не вошла в Библию именно потому, что в ней много образов, видений, которые яркие, но никуда не ведут, которые больше напоминают какую-нибудь байку или восточную легенду, чем что-то, что нужно верующему человеку для жизни. Но она, тем не менее, была очень популярна. Во времена Иоанна Богослова появилась ещё одна книга того же рода «еврейских апокалипсисов», она называется «Книга Сивилл». Вы об этих сивиллах, наверное, слышали, они часто упоминаются в литературе, а кто видел потолок Сикстинской капеллы, тот, наверно, помнит, что там изображены все эти сивиллы, кумская и другие (их всего четыре). Были апокалипсисы, видения мира иного, странные, иногда страшные, иногда чудовищные, и к ним, конечно, в чём-то Откровение примыкает. Почему — я об этом буду говорить. Это нисколько не упрёк в адрес Откровения: такую форму, действительно, иногда принимает содержание, приходящее к нам из другого мира, — вопрос в том, что мы дальше с ним делаем.

Теперь об авторе этой Книги. Он себя называет уже в первом стихе:

1 Откровение Иисуса Христа, которое дал Ему Бог, чтобы показать рабам Своим, чему надлежит быть вскоре. И Он показал, послав оное через Ангела Своего рабу Своему Иоанну.

И дальше, в четвёртом стихе:

4 Иоанн семи церквам.

И дальше в девятом стихе:

9 Я, Иоанн, брат ваш и соучастник в скорби и в царствии.

Такое ощущение, что всем должно быть без объяснений понятно, что это за Иоанн. Примерно как мы сегодня скажем: это сказал Владимир Владимирович, – и никто не спросит, какой Владимир Владимирович. Но в те времена ни у кого в Церкви не могло быть такого статуса, как сегодня у Владимира Владимировича. Иоанн Богослов, Иоанн апостол был очень известный человек, но он себя называет просто Иоанн, как будто все должны знать, о ком речь, но ведь имя это было очень популярным в еврейской среде в те времена. Иоанн — это как Ваня в России (в русский язык это имя и перешло как Ваня, Иван). Сколько Иванов в России, столько, в пропорции, Иоаннов было тогда в Израиле.

Много было споров в последнее время по поводу того, какой же всё-таки это Иоанн? Потому что в древности было мнение, что это не тот Иоанн, который был любимым учеником Христа, не тот Иоанн, который описан в Евангелии от Иоанна, который сам это Евангелие написал, а другой какой-то Иоанн, тоже старец, тоже авторитетный. Его даже один из церковных писателей называет «пресвитер Иоанн». Дискуссия эта не закончилась и сегодня. Хотя должен сказать, что есть свидетельства людей, которые этого Иоанна сменили, которые «сидели у его ноги слышали его». Был такой Поликарп Смирнский, был Игнатий Богоносец, о них свидетельствует нам позднейший церковный писатель Ириней Лионский. И Церковь сохранила через таких писателей предание о том, что тот, кто написал это Откровение, это всё-таки Иоанн апостол, ученик Христа. Ну, есть, конечно, критики, которые говорят: нет, это церковное предание, это не так уж достоверно. Они находят какие-то исторические аргументы в пользу того, что это не апостол Иоанн. Я могу сказать вам своё личное мнение: я считаю, что это именно тот самый Иоанн, что это написал Иоанн Богослов, а различия (иногда вопиющие) между стилистикой образов в Откровении и в Евангелии от Иоанна связаны с тем, что это совершенно два разных произведения. Сравните, например, у А.С. Пушкина «Капитанскую дочку» и какую-нибудь эпиграмму — вы никогда не скажете, что это один человек написал, если не знаете. Эпиграмма остренькая, остроумная, колющая, а «Повести Белкина», «Капитанская дочка» — это мудрое повествование, в чём-то даже эпическое. Это разные жанры. И тут тоже разные жанры. Здесь жанр видений: человек рассказывает о своём видении, пытается нам его передать, сохранив при этом тот смысл, то поучение, которое он в этом видении усмотрел. Конечно, это будет написано по-особенному.

В Откровении мы встречаем местами то, что мы уже знаем из его посланий или из Евангелия от Иоанна как «Иоаннов стиль». Это узнаваемо. Не так много этого, но такие места есть. Мы встречаем и очень много другого, того, что не «Иоанново» по стилю, но стиль этот, тем не менее, чрезвычайно знакомый — это стиль книги Еноха, разных апокалипсисов, Книги Даниила и т. д. Это не Иоанново, но мы тоже понимаем, откуда это. И в этой Книге (особенно к её концу) встречаются ещё некоторые места, которые и не Иоанновы, и не из этих апокалипсисов, а непонятно откуда. Именно на это, на то, что непонятно откуда, мы должны обращать самое главное внимание, потому что здесь, как мне представляется, и есть голос Духа. Вот как начинается, например, 21-я глава:

1 И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет.

2 И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего.

3 И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их.

4И отрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло.

5И сказал Сидящий на престоле: се, творю всё новое. И говорит мне: напиши; ибо слова сии истинны и верны.

6 И сказал мне: совершилось! Я есмь Альфа и Омега, начало и конец; жаждущему дам даром от источника воды живой.

С этого места начинается самое главное — третья часть Откровения, в которой голос Духа звучит яснее и различимее всего. Это о будущем, о новом небе, о новой земле, о Новом Иерусалиме — это то, чем заключается вся Библия вообще: то новое, которое будет.

Теперь о структуре Откровения. Первая часть адресована церквам:

4 Иоанн семи церквам, находящимся в Асии.

В начале второй главы он говорит: одной из церквей, точнее, ангелу Эфесской церкви:

2 …знаю дела твои, и труд твой, и терпение твоё, и то, что ты не можешь сносить развратных, и испытал тех, которые называют себя апостолами, а они не таковы, и нашёл, что они лжецы;

3 ты много переносил и имеешь терпение, и для имени Моего трудился и не изнемогал.

И так далее. Он всем семи церквам пишет примерно такие сообщения. Так и апостол Павел пишет тем общинам, которые он основал, так и другие апостолы пишут свои поучения. Эти поучения не касаются чего-то бытового, материального, но они касаются вещей, совершенно осязаемых: что в этой общине, например, такое-то заблуждение в толковании христианства. Или, допустим, ссора возникла между членами общины, и вот их увещевают, что вы братья и не надо ссориться. Первая часть Откровения— это такое пастырское послание, адресованное семи церквам, с которыми Иоанн имел какие-то личные отношения. А третья часть — новое небо и новая земля. Обе эти части не очень большие, где-то по две-три главы, а между ними находится основной корпус Откровения, вторая его часть — апокалиптические видения, видения другого мира. Им посвящена большая часть Откровения, которая напоминает книги Еноха и Даниила, к ней и внимание привлечено по максимуму из-за яркости её образов. И с этой частью более всего связана вот какая проблема: там всё как бы выстроено во времени. Сначала такие-то чаши, потом такие-то чаши, потом какая-то война на небе и на земле, потом ещё что-то, всё это выстроено в цепочку по времени. И большая часть интерпретаторов Откровения заняты тем, что ищут толкование этой цепочки, привязывая её к цепочке реальных исторических событий. Они говорят, допустим: «Упала на землю звезда, имя ей полынь», — «Все понятно с полынью, это же по-украински чернобыль, мы всё понимаем, треть вод стала горькой — значит, треть вод стала отравленной радиацией». Я не хочу сказать, что такое толкование целиком смешное и необоснованное, но такое толкование страшно обедняет содержание Откровения, если мы ко всему, что там сказано, пытаемся прицепить какое-то историческое событие.

Там есть число «666» — значит, «число Антихриста, число это — имя императора Нерона». Вы знаете, что число это и сегодня не умерло, и у нас есть масса людей, которые этого числа чураются как чёрт ладана, или, скорее, наоборот, как святой чёрта. И много там такого. Ведь даже сказано в начале, в первом стихе: «чтобы показать рабам Своим, чему надлежит быть вскоре», и это нас толкает в сторону того, чтобы попытаться расставить все эти видения во времени: ага, вот это было во времена императора Нерона, а это было уже потом, в средние века, а это в наше время, а это уже к самому концу будет, в будущем, в конце времён. Это, на мой взгляд, неправильно: то время, которое измеряется календарём, годами, — это время наше, земное, оно здесь. Конечно, присутствует какая-то динамика в Откровении (смена чаш, смена труб, которые трубят, — там их несколько, по семь штук, и они, как метроном, маркируют время видения), но даже если это условно считать «временем», это не то время, которое здесь у нас, а оно там, куда заглядывает Иоанн. А куда он заглядывает, откуда ему видение? Оно из вечности. И как же? Ведь вечность — это же там, где нет времени? Вечность — это там, где уже нет нашего земного времени –  минут, часов, годов, календарей, но там есть какая-то своя динамика. Эта динамика связана с исполнением Замысла Божьего о Вселенной. Но это, конечно, ни в коем случае не наше время, и пытаться его однозначно привязать так, что эта труба — такой-то год, а та труба — другой год, — это просто означает не понимать различия между двумя сферами, земной и небесной. И ещё более усложняет задачу расстановки всего этого во времени то, что в Откровении присутствует наряду с временем земным и «временем» небесным ещё и время сюжета, в котором Иоанн всё это рассказывает или пишет. Ему это видение, может быть, явилось всё в одну секунду. Рассказывают, что человек перед смертью всю свою жизнь за одну секунду видит в едином образе. Может, и Иоанн так же всё это увидел в едином образе. Но он же записать это всё может только последовательно! И возникает время сюжета, время последовательное. Вот «Евгений Онегин»: если его читать, то мы дня три его будем читать – это время, необходимое для того, чтобы этому сюжету развернуться, но содержание его, тот образ, который есть в голове, –  это единый образ, я его вижу перед собой как нечто одномоментное. Да, сначала я прочёл этот сюжет, а потом уже этот единый образ у меня в голове сложился. А у Иоанна, скорее всего, было наоборот: он увидел сначала этот образ, а потом уже он его как бы расставил во времени, распутывая, как клубок, в ниточку сюжета. И где в Откровении время сюжета, где время небесное, где время земное? На эту тему тысячи книг написаны, никакого окончательного решения не найдено, поэтому я этим заниматься просто не буду. Эта задача имеет для меня вообще некий гностический душок. Нам нужно не просто узнать тайны того мира — Господь, что Он счёл необходимым нам открыть, открыл, в том числе и в Откровении, — а нам необходимо наши знания воплощать в свою жизнь. Господь хочет, чтобы мы были не просто слушателями, а делателями.

И если так понимать Откровение и извлекать из него то, что нам нужно в нашей жизни, что мы можем воплотить в своей жизни, тогда значимость этих ярких образов убывает: что с этими трубами или с этими чашами делать? Ничего. Мы не знаем, как это в нашу жизнь приложить. А вот когда в конце мы читаем про новое небо, новую землю, что Господь отрёт всякую слезу, и болезни и смерти больше не будет, то это для нас важно. Для любого верующего человека важно это напряжение между его верой и тем, что он реально видит вокруг себя в жизни— зло, уродство и т. д., напряжение между верой в бессмертие души, в жизнь вечную и тем фактом, что никто из нас не сомневается, что мы физически умрём. И для нас последняя часть Откровения является большим утешением и поучением о том, как это соединяется и как это напряжение снимается. Я бы даже сказал, что не будь её, этой части, повисал бы вопрос: ну, хорошо, мы тут стараемся как-то строить свою жизнь по-христиански, стараемся и прожить, и умереть по-христиански, а дальше-то что, в конце, к чему это всё ведёт? Не только каждого из нас лично, а всю Церковь, весь мир? Без того конца, который есть в Книге Откровение, это бы повисало.

В этом для нас главная значимость третьей части. А что, средняя часть не важна? Нет, она тоже важна, но она не сама по себе важна, — вот что важно осознать. Она в той мере важна, в какой она связана с первой, пастырской частью: если Иоанн эти видения излагает церквам, он, наверно, хочет, чтобы церкви как-то их использовали в своей жизни. Как? Вопрос и для каждого из нас: как использовать Откровение в своей личной жизни? И с третьей частью тоже есть связь, потому что там говорится о новом небе, новой земле, Новом Иерусалиме. И всё это так хорошо и так светло вытекает из напряжённейшей, трагичнейшей второй части. Как они связаны? А связаны же, иначе это не было бы так написано. Вот что надо нам понять. Должен сказать, что большая часть интерпретаторов Апокалипсиса, к сожалению, на то, что мы должны извлечь для себя из этой связи трёх частей Апокалипсиса, обращают внимания меньше, а более всего обращают внимание на яркую образность, пленяясь ею, если можно так выразиться.

Чтобы чуточку понять, почему Откровение из таких странных частей состоит, я немножко расскажу о самом жанре видения. Оно изложено очень хорошо человеком, который это испытал, что называется, на своей шкуре, нашем современнике, Данииле Андрееве, замечательном нашем отечественном писателе, написавшем очень спорную книгу «Роза мира», которая по своему существу есть тоже «видение», точнее говоря, «слышание», приходящее ему из иных сфер. Эта книга тоже наполнена такими же странными образами и словами, какими наполнено Откровение Иоанна Богослова. Даниил Андреев, который на своём опыте прошёл, что такое видение, для нас просто бесценный свидетель, ведь у Иоанна Богослова, наверное, было, примерно так же. Вот что Даниил Андреев по этому поводу пишет. Сначала это абсолютно неуправляемый процесс, когда в человека что-то вливается, какие-то странные образы, и он ничего с ними поделать не может, это ему дано. Это, примерно, как с нами бывает во сне: мы видим какой-нибудь страшный сон, какой-то страшный зверь, какого не бывает, за нами гонится, мы хотим убежать, но не можем. Мы с удовольствием бы этот сон прекратили или как-то перевели это видение в какую-то более щадящую форму, но не можем, — это нам так дано. Так даются и эти видения. Отсюда эти странные образы что в Откровении Иоанна, что в еврейских апокалипсисах. Это некая форма, в которой в нашу душу входят некие странные образы из каких-то глубин нашей собственной психики, из тех глубин, где наша психика соединена с тем тонким духовным миром, из которого все эти видения исходят. Я назову их словом «архетипические» – это что-то, что находится на самой глубине нашей психики. Поэтому когда из Царства Небесного, из мира иного к нам через глубины нашей души приходят эти образы (допустим, во сне), или приходят видения таким людям, как Иоанн или Даниил Андреев, они «по дороге» (если можно так выразиться) захватывают эти образы и облекают их в такие странные формы. А само содержание этих форм как раз не странно, содержание, поучение в них — от Бога, и оно то же самое, что и у евангелиста Иоанна. А форма странная, потому что проходит не через наше сознание, а через глубинные слои нашей психики, — таков механизм видения.

Второй этап, как говорит Даниил Андреев, это этап раздумий, созерцания: человек то, что ему явилось, прокручивает в голове и пытается как-то расставить, облечь в какие-то связные формы, даже просто запомнить.

 И наконец, третий этап, когда он пытается уже себе объяснить: а что это такое, что это для меня значит? Многие из нас, наверное, видели такие значимые сны. Вот просыпаешься в холодном поту и думаешь: «Нет, этот сон не просто так, он что-то должен мне сказать.  Что?» И тогда мы ровно то же проходим, что проходил Иоанн Богослов: сначала видение, потом как бы переворачивание, рассматривание того, что мы видели, с разных сторон, потом пытаемся понять, что это значит. Иоанн, конечно же, написал Откровение уже на третьем этапе, когда он попытался понять, что это значит. Что-то понял, что-то, конечно же, не понял, потому что не в силах человека всё это досконально понять до конца — таков объём и глубина содержания этого. Но что-то понял, для того и писал, чтобы передать своим ученикам то, что он понял. Надо принять во внимание механизм разворачивания видения — именно в нём соединены друг с другом эти три такие разные части.

Христос является в Откровении как-то странно. Он упоминается, но Он всё время является в непривычном для нас виде. Вот 13-й стих первой главы: Иоанн увидел

13…подобного Сыну Человеческому, облечённого в подир и по персям опоясанного золотым поясом:

14глава Его и волосы белы, как белая волна, как снег; и очи Его, как пламень огненный;

15и ноги Его подобны халколивану, как раскалённые в печи, и голос Его, как шум вод многих.

16 Он держал в деснице Своей семь звёзд, и из уст Его выходил острый с обеих сторон меч; и лице Его, как солнце, сияющее в силе своей.

17 И когда я увидел Его, то пал к ногам Его, как мёртвый.

Это Христос. Странный образ Христа. Мы привыкли в Евангелии видеть мудрого, сильного, милостивого Учителя, в нём того нечеловеческого, что тут, практически ничего нет. Он в Евангелиях именно Сын человеческий, а тут Он выступает в каком-то почти что нечеловеческом виде. А в другом месте Он как агнец, как бы зарезанный, но не зарезанный, и т. д. Такой образ Христа дал повод ранним критикам христианства считать, что Откровение не самая поздняя, а самая ранняя книга Нового Завета, потому что в ней Христос ещё имеет как бы «диковатый» вид, ещё не оформленный. Ну, и Энгельс, как вы помните, в «Диалектике природы» пишет на основе мнения таких критиков, что Откровение — это первая Книга Нового Завета. Мы в институте или даже в школе проходили эту энгельсовскую точку зрения, и с ней спорить было невозможно. Раз Энгельс сказал, что Откровение — первая Книга Нового Завета, то уже всё, места для дискуссии нет. Мы, конечно, теперь понимаем, что Откровение — это именно последняя (не только по месту, но и по времени) Книга Нового Завета. То, что Христос является в ней в таком странном виде, с тем и связано, что образ Христа в этом видении входит не через глаза, не через сознание, как Христа видели Его ученики нормальным человеческим сознанием, человеческими глазами, а входит изнутри, если так можно выразиться, «из печёнок», через тот древний слой психики, в котором все эти странные образы пребывают. Христос «по дороге» (если можно так выразиться) облекается в эти странные образы, оставаясь при этом, конечно же, по существу, тем же Самым Иисусом Христом, тем же милостивым Учителем. Это важно понять — разницу между содержанием и странными одеждами, в которые оно облечено.

Ещё об одном важном моменте. В сущности, «Апокалипсис»— это Книга Страшного Суда. Если в церкви (неважно, православной или католической) мы посмотрим на иконы, фрески, где изображён Страшный Суд, — он, в основном, на материале Откровения и изображается. Напомню Дюрера, его очень известная гравюра «Четыре всадника Апокалипсиса», четыре страшных коня. Когда говорят о Страшном Суде, то в первую очередь по «Откровению». Но важно понять, что Страшный Суд не только страшен. Есть такие замечательные слова Бродского в его «Большой элегии Джону Донну»: «при взгляде вниз сей страшный суд совсем не страшен». Это писал совсем молодой человек (в 56 лет, когда он умер, я думаю, что он уже по-другому бы на это взглянул). Страшный Суд, конечно же, страшен, но в том, как Страшный Суд описан в Откровении, важно уловить мелодию Апокалипсиса, в которой сочетается страшное (трагичное, если уж сказать совсем точно) с торжествующим, с тем, что ни смерти не будет, ни болезней, и Бог отрёт любую слезу с очей, — это же торжество! Новый Иерусалим, который там описан, — это торжество Замысла Бога о человечестве, и это сочетание трагизма и торжественности образует какую-то особую музыку Апокалипсиса, которую мы должны уловить и не ограничиваться только тем, что: ах, Страшный Суд, как это ужасно! Это сложнее, чем просто «страшно». И, соответственно, всё, что мы читаем о Страшном Суде, который когда-то произойдёт с человечеством в целом, относится и к нам самим. Каждый из нас умрёт, и пройдёт некий аналог, некое личное подобие того самого Страшного Суда, который описан здесь. Конечно, это всё будет по-другому, а не так апокалиптически, вселенски, как тут описано, но будет сам факт суда, который для каждого из нас является одновременно труднейшим, трагическим испытанием, экзаменом и (потенциально) торжеством для тех из нас, кто через это пройдёт. Значит, всё, что мы прочтём здесь о конечных судьбах человечества вообще, надо пытаться примерять и к своей личной конечной судьбе после окончания земной жизни.

И, наконец, последнее. Несколько слов о том подходе, как мы будем читать Апокалипсис. Во-первых, я его не буду читать весь, строчка за строчкой именно потому, что в нём много таких странновато выглядящих мест, которые, мне кажется, только отвлекут внимание. Я буду читать то, что по жизни нужно, то, из чего мы можем извлечь какой-то урок. Это первое. Второе, как вывод из этого: буду концентрироваться на том, что связывает Апокалипсис с Евангелием. Ведь в Евангелии от Марка есть так называемый «Малый апокалипсис», когда Христос уже Сам, Своими словами описывает Своим ученикам тот же самый конец времён, о котором речь в Откровении. Это первостепенно: как соотносится то, что написано здесь, с тем, что сказал Христос, как оно дополняет то, что сказал Христос, и наоборот: как использовать то, что сказал Христос, чтобы, как ключиком, расшифровать то, что написано здесь. Для меня главным в Откровении является последняя часть, образ нового неба, новой земли, Нового Иерусалима, и всё, что мы будем читать до этого, я в первую очередь буду рассматривать как направленное к этому концу, на него указывающее, к нему ведущее, а не как что-то важное само по себе.

И последнее. Я не буду пытаться решить труднейшую (возможно, нерешаемую) задачу средней части, где все эти многочисленные образы, трубы, кони, не буду пытаться её как-то проинтерпретировать, сказать, что вот это означает то, а вот то означает это. Может быть, эту образность, пришедшую из другого мира, как-то и можно спроецировать на наш мир, на историческое время нашего мира, может быть, это и можно сделать, не спорю. Там есть вещи, которые, может быть, и можно так спроецировать. Например, там говорится о том, как погибнет Вавилон. Но что такое этот Вавилон? Кто-то говорит, что Вавилон — это Рим (он действительно погиб, это мы уже знаем). Кто-то говорит: «Ага! Вавилон, стоящий на водах, это Нью-Йорк, он на водах стоит, Америка вся погибнет когда-то». Кто-то (и может быть, это правильнее всего) вообще рассматривает этот Вавилон как символ всей нашей городской цивилизации, в которой мы с вами живём, которая когда-то погибнет. Это всё не беспредметный разговор, но я этим буду заниматься в самой минимальной степени, потому что, во-первых, я не уверен, что сейчас по силам кому бы то ни было это чётко интерпретировать, мне уж точно не по силам. И во-вторых, что, может быть, самое важное, я не уверен, что нам это нужно. Всё-таки главное — то, что связывает Откровение с Евангелием, с Посланиями, которые учат нас христианской жизни. На этом мы и будем концентрировать внимание.

 

Лекция 2. Апокалипсис. 17.03.09

 

Несколько вступительных слов. Хочу кое-что из сказанного в прошлый раз повторить, потому что Книга не простая. Она настолько не простая, что её даже в церквах не читают, чтобы не смущать народ, потому что как бы предполагается, что простому человеку эту Книгу правильно понять будет очень сложно. Апокалипсис — это Книга о последних временах, это книга о Страшном Суде, причём не только о том, который в конце времён, о котором простой человек думает: «Ну, этот Страшный Суд, он то ли будет, то ли нет, а пока мы живём здесь». Оно, конечно, правильно, но мы прекрасно знаем, что мы здесь будем жить не вечно, что каждого из нас ждёт конец нашей земной жизни, и то, что написано в конце этой Книги, относится не только к концу жизни всего человечества, а и к концу нашей личной, собственной жизни. Это одно в другом, можно сказать, отражается, как в двух зеркалах, поставленных друг напротив друга, — конец моей личной жизни и конец всей Вселенной, конец всего человечества. Моя жизнь — это и есть моя вселенная, мой внутренний мир, то, к чему я привык, и это всё кончится, и будет что — неизвестно, что-то новое. В этой Книге мы получаем какой-то шанс не то что напрямую узнать, что там будет потом, а заглянуть как-то, скорее даже почувствовать. Те слова, до которых мы доберёмся в самом конце этой Книги, — новое небо, новая земля, Новый Иерусалим, в котором Бог обитает с человеком, — это как бы намёк нам на то, что каждого из нас ожидает после нашей физической смерти, это как бы наша внутренняя вселенная, в которой Бог обитает с человеком. Сказано в конце: не будет больше ни болезней, ни плача, и Бог отрёт всякую слезу с очей человеческих. Нам, конечно, для того, чтобы иметь силы жить в таком непростом и полном зла мире, очень важно и необходимо верить, чувствовать, надеяться на это отирание слезы, которое будет в конце.

Откровение Иоанна Богослова называется Апокалипсис. Это жанр, апокалипсисов было много во времена Иисуса Христа, и некоторые из них попали и в Библию. Можно назвать одну очень известную Книгу Даниила, есть ещё другая, менее известная, так называемая третья или четвёртая (её по-разному считают) Книга Ездры. Эта тема апокалипсисов, тема последних времён, была очень популярна во времена Иисуса Христа. Должен сказать, что успех проповеди христианства в это время связан и с тем, что люди жили ощущением последних времён, ощущением, что что-то такое грядёт. И люди жили надеждой и тягой к спасению. Нам кажется это удивительным: мы живём нормальной жизнью, что нам спасаться? Всё у нас хорошо (ну, чуть лучше, чуть хуже). А тогдашние люди остро ощущали необходимость спасения. Христос принёс им это. Спасение от чего? — вы спросите. Им в те времена, может быть, угрожало меньше физических опасностей, чем нам, сегодняшним. Например, нам сегодня угрожает опасность ядерной войны и истребления всего человечества (она никуда не девалась), и некоторые в Книге Апокалипсис так и вычитывают то, что может быть результатом ядерной войны. Этого не было тогда, во времена Христа, они в этом смысле жили спокойнее, но зато у них было острое ощущение бессмысленности жизни, которой они живут. А мы теперь, под влиянием газет, телевизора, массы всякой информации, которая на нас обрушивается, ею уже наш слух переполнен, — мы как-то потеряли остроту ощущения того, что жизнь-то наша в очень многих случаях, по существу, бессмысленна. Для чего мы живём? Тогдашние люди это чувствовали очень остро. Вот и эта Книга, Апокалипсис, открывала людям того времени как бы перспективу того, что будет впереди, до самого конца времён. Она вставляла вселенскую перспективу в ежедневную жизнь людей, в короткую жизнь одного человека (70 или 80 лет, как говорил Моисей). Эта вселенская перспектива и есть главная особенность этой Книги.

Эта Книга – запись видения, это совершенно особый жанр. Что такое видение? Каждый из нас переживал нечто подобное, когда к нам приходил так называемый значимый сон. Вот мы просыпаемся в холодном поту и чувствуем, что это не «просто сон», он хочет что-то сказать. Что же? А он говорит-то не напрямую, он полон сложными образами, которые ещё надо как-то расшифровать. Если видение сравнить с таким сном, хотя оно что-то гораздо большее, но так же, как и наши значимые сны, нам посылается. Так и это видение Иоанну было послано. И он его в этой Книге не просто записал, а попытался его проинтерпретировать. Но дело в том, что это видение, как и то, что является нам во сне, является не как логическое рассуждение, а как образ. Иоанн, с одной стороны, до нас доносит эти образы, сложные, часто даже раздражающие своей сложностью и необычностью, а с другой стороны, он нам пытается эти образы объяснить — как он их понимает, что они значат. И в поисках того, откуда взять это значение, откуда смысл этих образов взять, он обращается к еврейским апокалипсисам, и в первую очередь к Книге Даниила. Оттуда он пытается почерпнуть какое-то объяснение этих образов.

Это несколько слов о Книге в целом. Теперь давайте её читать с первого стиха.

1 Откровение Иисуса Христа, которое дал Ему Бог, чтобы показать рабам Своим, чему надлежит быть вскоре. И Он показал, послав оное через Ангела Своего рабу Своему Иоанну,

2 который свидетельствовал слово Божие и свидетельство Иисуса Христа и что он видел.

Главная мысль, которая на поверхности того, что мы сейчас прочли, это то, что эта Книга есть свидетельство. Свидетельство о чём? Если бы кому-нибудь из нас привиделся вещий сон о судьбах мира и мы проснулись и начали говорить: мне такое приснилось, к чему бы это, что бы это значило? — у нас были бы сомнения, что это важно и что этим надо делиться с другими людьми. У Иоанна таких сомнений совершенно нет. Он имеет чёткую убеждённость, веру в то, что это видение от Бога, его надо доносить до людей, надо свидетельствовать. Ему повезло (если можно так выразиться), он тайнозритель, он заглянул одним глазком туда, в небеса, где совершается Замысел Божий о человеческой истории, и он должен свидетельствовать. О чём? О том, что именно так конкретно будет, как он увидел? Нет, не об этом! Он не может об этом свидетельствовать, потому что он сам в лучшем случае наполовину понимает, что он видел. Он свидетельствует просто о том, что «я это видел», а как это понять –  это вопрос другой. В какой-то мере он до нас доносит понимание, но по большей части мы над этим пониманием должны работать собственной головой.

Первое слово, которое мы прочли, — «откровение». Я употребил слово «видение», можно, например, употребить слово «явление», эти слова употребляются в Новом Завете. Чем отличается «откровение» от «явления» и от «видения»? Скажу так: «явление», «видение» — это то, что человеку показано, и оно может быть представлено очень яркими картинами, но смысл в этом то ли есть, то ли его нет — человек его не ощущает, он просто удивляется тому, что увидел. А «откровение» — это видение тоже удивительное, непростое, но такое, за которым явно читается смысл. Это как бы текст, написанный, конечно, не буквами по бумаге, а написанный зримыми, зрительными образами. Примерно так, как когда мы видим какую-нибудь пантомиму или видим фильм, где какой-то эпизод без слов, но мы же всё понимаем, что происходит, хотя никаких слов не говорится, потому что по выражениям лиц и по жестам всё нами расшифровывается. Откровение — это такое видение, за которым стоит расшифровка, она подразумевается. Откровение, открытие — это то, что было тайной, что было скрыто, и вот оно открывается. А что же это, что было тайной, было скрыто? Тайной была и в большой мере остаётся наша историческая дорога, не в её фактической стороне (сегодня такое царство, завтра другое царство), а в Замысле Божьем, в том, для чего всё это, для чего человеческая история со всем её блеском и жестокостью, – такая, как есть. Открытие Замысла Божьего совершается в этой Книге, но не так, чтобы всё полностью раскладывалось, как таблица умножения, и было бы сразу всё ясно: ага, Бог хочет, чтобы было вот так и так. Нет, это и в принципе невозможно, потому что то, как Бог хочет, тесно переплетено с тем, как хочет человек. Бог оставляет за человеком свободу, и историческая реализация Замысла Божьего — это всегда сотрудничество двух сущностей — Бога и людей, человечества. Поэтому тут никакой однозначной априорной расшифровки не может быть вообще.

Ну, хорошо. А как же мы только что прочли: «Откровение... которое дал... Бог, чтобы показать рабам Своим, чему надлежит быть вскоре»? «Надлежит» — это же вроде бы чёткое указание на то, что именно так будет, как сказано! И к тому же ещё вскоре, т.е. в ближайшее время. Но прошло две тысячи лет, а ничего такого не произошло. Можно, конечно, сказать, что у Бога один день, как тысяча лет, и «вскоре» — это, может быть, не две тысячи, а два миллиона или даже два миллиарда лет. Это правильно, мы действительно не знаем, что за этим «вскоре» стоит. Но всё-таки «вскоре» означает «во времени». Может быть такое ощущение от чтения этих строк, что всё, что произойдёт в нашей истории (в трёхтысячном, в четырёхтысячном, в пятитысячном году) уже предопределено, у Бога всё известно. Такое чтение было бы неправильным. Известно, надлежит, зафиксировано – но не здесь, не в нашей земной плоскости, а в плоскости небесной, где тоже происходят какие-то события, но они происходят не во времени, или, по крайней мере, не в том, что мы привыкли воспринимать как время, не в том, что отсчитывают часы на стене, и даже не в том, что отсчитывают биологические часы, которые неумолимо тикают в каждом из нас, приближая нас ко дню нашей смерти. На небесах свои не то что часы, а какая-то своя динамика, какое-то своё развитие событий, и «вскоре» — это «вскоре» там. А здесь это «вскоре» совершится неизвестно когда или, может быть, оно уже совершилось. Из этих слов не следует ничего, что применимо к нашей земной истории, отсчитываемой календарями. И об этом, кстати сказать, сказал Сам Иисус Христос. Он сказал так: «О дне же том и о часе никто не знает, ни ангелы небесные, ни Сын, а только Отец Небесный». А Сын-то — Он Сам, Христос, и даже Он не знает, когда произойдёт всё то, чему, вроде бы, уже надлежит быть, — «когда» не там, на небесах, а в нашей истории, потому что история — это творчество, сотворчество Бога и человека.

Об откровении. Как оно является человеку, как приходит. Здесь сказано, что Он послал Своё откровение через ангела Своего рабу Своему Иоанну. Что же это означает? Что пришёл ангел, сел с Иоанном за стол и сказал: «Слушай, Иоанн, я буду тебе рассказывать, что будет»? Нет, конечно, не так было. Бог явил Себя Иоанну вереницей образов, которые из привычного нам ряда явлений больше всего похожи на сновидения. И в явленном зрительном ряде его образность (светильники, которые в первой главе, сияния) есть, если так можно выразиться, вклад самого Иоанна. Так же, как мы, выражая какую-то мысль, делаем свой вклад в эту мысль, подбирая к ней слова, так и Иоанн к тому смыслу, что был послан ему Богом, подобрал своей душой образы (бессознательно, конечно, это всегда бессознательно происходит).

Поэтому мы не должны удивляться, что эти образы — странные, так похожи на то, что есть в других еврейских апокалипсисах. Это потому, что все эти образы жили в душе Иоанна. Это как бы те «слова», «зрительные слова», в которые он облёк тот смысл, который дал ему Бог. Что Бог послал? Бог послал смысл. А образность, которая нас часто поражает в этой Книге, – это уже человеческий вклад, как бы одежды для смысла, который Бог послал.

Обратите внимание, как здесь Иоанн с первых строк называет себя: «рабу Своему Иоанну». Что ж тут удивительного, что автор себя так обозначает? Когда мы читали Евангелие от Иоанна, я обращал внимание на то, что он там себя нигде не называет прямо, только косвенно («любимый ученик Христа»), а имя своё не называет. А здесь сразу же называет. Почему? Некоторые даже из этого делают вывод, что это написал не тот Иоанн, который написал Евангелие от Иоанна. Я думаю, этот вывод поспешный. Просто тут жанр совсем другой, чем жанр Евангелия. Этот жанр (стилистику того, что он пишет) автор заимствует в первую очередь из Книги Даниила, а в Книге Даниила так и написано: «И я, Даниил, видел», «И я, Даниил, встал». И понятно, что, следуя за ним, Иоанн тоже пишет: «Я, Иоанн, увидел».

Читаем дальше.

3 Блажен читающий и слушающие слова пророчества сего и соблюдающие написанное в нём; ибо время близко.

Насчёт того, что «время близко», я сказал, какое это время: совсем не такое простое, как нам бы казалось. Обращаю внимание на слова «соблюдающие написанное в нём». Не так просто понять, что же там соблюдать, потому что Иоанн даёт просто ряд образов: ангелы трубят трубами, чаши гнева выливаются на землю, какие-то странные животные показываются — это не предписание «делай так, делай этак», там ничего подобного нет. Что же тут соблюдать? Только в конце Книги, в 22-й главе мы начинаем понимать, что такое «соблюдать». Там в девятом стихе 22-й главы ангел говорит: «я сослужитель тебе и братьям твоим пророкам и соблюдающим слова книги сей». И дальше говорит: «не запечатывай слов пророчества книги сей; ибо время близко». И тут мы понимаем, что «соблюдать» — это означает «хранить», помнить своим умом и держать в своём сердце. Эта Книга вроде бы о таких далёких от нас вещах написана, но, как мне кажется, каждому из нас, когда после конца нашей земной жизни мы перейдём в какой-то иной путь, будет на этом пути (тайном для нас пока) очень и очень полезно нести в сердце своём эту Книгу. Итак, «соблюдающие» — значит «хранящие». Можно, конечно, спросить: «А зачем хранить, если там нет никаких конкретных предписаний, как бы рецептов (делай так, делай этак)?» На этот вопрос я ответил бы так: любое слово Божие, по слову Иисуса Христа, есть семя, высеваемое в наше сердце. Оно там растёт. Оно, растя, производит перемены в нашем сердце, как растущее дерево меняет почву, в которой оно растёт. Оно улучшает эту почву, разрыхляет её и т. д. Вот это растущее в нас семя соблюдать, хранить, не дать ему погибнуть, не дать дьяволу это семя вырвать из наших душ. А дьявол уподоблен Иисусом Христом птицам небесным: вроде хорошая вещь — птица, но дьявол — это хищная птица, она налетает, чтобы это семя вырвать из наших душ. Вот что значит «соблюдать» —сохранять.

Дальше указан адресат этого Откровения. Это нормально для литературы того времени: в самом начале текста написать, кому он адресован. Мы читали несколько посланий апостола Павла и других апостолов, они все начинаются с таких слов, например, Павел — Коринфянам или Павел — Эфесской общине. Здесь сказано так:

4 Иоанн семи церквам, находящимся в Асии: благодать вам и мир от Того, Который есть и был и грядёт, и от семи духов, находящихся перед престолом Его,

5 и от Иисуса Христа, Который есть свидетель верный, первенец из мёртвых и владыка царей земных.

Что это за семь церквей? Он их дальше перечисляет, это, действительно, семь конкретных церквей, христианских общин, которые находятся там, что здесь названо Асией, это западная часть современной Турции, места, населённые в те времена в основном этническими греками (хотя не только, там было много разных народов, и евреи в том числе). Центром этого малоазиатского круга являлся крупный город Эфес, в котором Иоанн провёл последние годы своей жизни, и возможно, в Эфесе это Откровение и написано, поэтому понятно, что он пишет близлежащим церквам. Почему их семь? На самом деле любой историк христианства скажет, что даже на этом маленьком кусочке земли церквей в те времена было не семь, их было, может быть, семнадцать, а по всей Римской империи было, наверное, семьдесят, если не больше. Почему семь? Во-первых, семь — священное число, оно в Апокалипсисе повторяется много раз: и семь ангелов, и семь чаш гнева, и семь труб. Семь — это знак священства. Мы, допустим, когда видим в церкви священника, который не в обычную одежду одет, а в ризу, — мы понимаем сразу, даже без слов, что сейчас он не просто Иван Иванович, а это человек, исполняющий некую священную миссию. И число семь здесь тоже означает, что к этим семи церквам адресуются не просто как к каким-то общинам людей, где есть свои трения, свои ссоры (когда мы читаем послания апостола Павла, там полным-полно рассказов об этих ссорах), к ним адресуются, если так можно выразиться, в их священной ипостаси, как будто бы они, условно говоря, облечены в некую невидимую ризу. Почему? Да потому, что, в отличие от большинства посланий Павла, Откровение не предназначено для того, чтобы этим церквам дать какие-то практические советы. На первый взгляд, такие советы даются, например, во второй главе, но на самом деле нет, они не для того даются, чтобы что-то поправить, кого-то помирить и т. д. Самое важное, что надо понять об этих семи церквах с самого начала, — зачем вообще они в этом Откровении, зачем они явлены Иоанну Богослову в этом видении. Они — участники действа, которое совершается на небесах. Но можно спросить: «Как же так, ведь это действо совершается на небесах, там участвуют Иисус Христос, Господь Бог, какие-то неземные вещи, какое-то море странное, животные какие-то странные, каких земле не бывает, и т. д., при чём же тут наши обычные земные церкви, человеческие коллективы?» Дело в том, что, в отличие от многих человеческих коллективов, Церковь, сообщество людей во Христе, имеет небесную ипостась. Церковь (если можно так выразиться) ногами стоит на земле, а головой уходит в небеса, куда и заглядывает Иоанн в своём видении. И Откровение отличается от обычных посланий апостолов тем, что оно адресовано, если так можно выразиться, не ногам Церкви, а голове Церкви — тому, что на небесах. И потому здесь Иоанн не пишет: я, Иоанн, такой-то и такой-то, приветствую вас и передаю вам привет от других общин, – как пишет апостол Павел, как пишет и сам Иоанн в своих посланиях (у него есть три послания). Здесь не так написано, не от него, Иоанна, здесь передаётся привет, «благодать и мир», как здесь сказано. Передаётся благодать и мир — сверху, «от Того, Который есть и был и грядёт, и от семи духов, находящихся перед престолом Его, 5. и от Иисуса Христа, Который есть свидетель верный, первенец из мёртвых и владыка царей земных». То есть сразу уровень, на котором надо читать это послание, выводится на самый верх. Что такое семь духов, которые здесь упомянуты? Сразу возникает, естественно, ощущение, что эти семь духов как-то связаны с семью церквами, и действительно, это так. Но дело в том, что здесь сказано, что это духи, находящиеся перед престолом Божиим, и все богословы, со времён Иоанна Богослова, удивлялись тому, почему эти духи во множественном числе. Потому что там, перед престолом Божиим, в небесах небес, возможен только один Дух, Дух Святой, который в единственном числе, который часть Троицы (Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой). Дух святой — один, а тут получается, что семь. Я скажу, несколько упрощённо, так: да, Дух Святой, который перед престолом Божиим, один, но в Его блеске, если можно так выразиться, отражаются эти семь светильников, эти семь земных церквей, стоящих ногами на земле, которые находятся в нашей земной множественности, и поэтому их отражение в Духе Святом — оно тоже множественное, этих отражений тоже семь. Дух един, а отражений земных церквей — семь. Мы можем это применить и к самим себе. Нам, может быть, кажется, что мы такие простые, земные люди, и, конечно, нам до небес очень далеко, там что-то происходит, но мы живём своей жизнью. Надо понять: всё, что мы в этой жизни делаем, там отражается. Мы не только как бы подчинены тому, что там делается и к нам нисходит, — там отражается то, что мы делаем здесь. И один из важнейших элементов Откровения Иоанна Богослова, послания его людям, состоит именно в этом: люди, высота небес, в которую я заглянул, не отделена от вашей обычной жизни, вы там отражаетесь в виде этих церквей. Мысль древняя. Ещё Иаков, увидев лестницу, восходящую на небеса, увидел, что по ней ангелы не только сходят с небес (ангел — это посланник, понятно, что он с небес что-то приносит людям), но ангелы и восходят на небеса, значит, они и от земли что-то Богу на небеса приносят, какую-то, говоря современным языком, информацию, извините за такое, может быть, неподходящее сюда слово. Эта двойственность, то, что связь идёт и сверху вниз, и снизу вверх, — важнейший элемент, без которого вообще непонятно, зачем тут церкви. От них восходит свет на небеса, от них восходит дух на небеса, они, церкви, — участники замечательного действа на небесах, которое является в этом видении.

 Здесь сказано: «от Того, Который есть и был и грядёт». Когда мы читаем эту формулировку, в которой сочетается прошедшее, настоящее и будущее время, мы, конечно, сразу же вспоминаем, что уже есть одна такая формулировка, и это имя Божие, не больше и не меньше, то, что мы сегодня произносим как Яхве или Яхве (никто не знает, как его правильно произносить, потому что это забыто, это знал только первосвященник). Именно этим словом назвал Себя Бог Моисею при кусте: «Я, Который был, есть и буду». Значит, «благодать вам и мир» — от Бога, Бога Израилева. Но здесь сказано не «есть, был и будет», а сказано «есть и был и грядёт», т. е. придёт. Куда же Богу Израилеву надо приходить? Он уже пришёл всюду, куда мог прийти, Он здесь, Он Вселенную и сотворил! Но когда мы читаем слово «грядёт», мы вспоминаем слова Христа, Он говорил так: «Не увидите Меня больше до тех пор, пока не скажете: «Благословен грядущий во имя Господне»». Понятно, что эти слова должны быть адресованы Самому Христу. Поэтому «Который есть и был и грядёт» — это Бог Израилев, если можно так выразиться, повёрнутый к нам Своей Христовой стороной, потому что Он не пребывает, а именно грядёт. И в следующих словах мы уже в явном виде находим упоминание Христа: «5 …и от Иисуса Христа, Который есть свидетель верный». Свидетель чего? Давайте вспомним, что слово «свидетельство» упомянуто во втором стихе, выше. Само это Откровение есть свидетельство Иоанна о Замысле Божием, который на небесах, Замысле о нашей человеческой истории, который там делается, там «варится». Об этом свидетель — Иоанн, но Иоанн свидетель подчинённый, помощник главному свидетелю, а главный Свидетель — это Иисус Христос, от Которого всё и показано. Иоанн, в сущности, свидетель о Свидетеле. Не удивляйтесь этому, так устроена вся христианская Церковь, и это с древних времён так и понимали христиане: «мы свидетели о Свидетелях». Представьте себе христианина III или IV века, какого-нибудь Евсевия Кесарийского. Он живёт на триста лет позже Христа, он не может свидетельствовать о Христе сам — он Его не видел, но он свидетельствует. О чём? О том, что он знал Иринея Лионского, а Ириней Лионский знал, допустим, Поликарпа, а Поликарп сидел у ног Иоанна Богослова, написавшего это Откровение и который уже знал Самого Иисуса Христа. Иоанн Богослов свидетельствует о Христе, Поликарп свидетельствует об Иоанне Богослове, Ириней свидетельствует о Поликарпе, а Евсевий свидетельствует об Иринее, — так устроена эта цепочка свидетельств, прочная, как цепь, и проходит до нашего времени. Вот так же связаны в цепь свидетельство Христа о Замысле Божием и свидетельство Иоанна о том, что он видел, что ему показал Иисус Христос.

Здесь сказано ещё так: Иисус Христос, «Который есть свидетель верный, первенец из мёртвых и владыка царей земных». Обратите внимание на слова «первенец из мёртвых». Что это означает? Евреи до Христа понимали посмертную судьбу человека так: когда человек умирает, он попадает в так называемый шеол. Это не ад в современном смысле слова, не место, где мучаются, но ничего хорошего там нет: там какая-то не жизнь, а прозябание, пребывание. То ли эта посмертная жизнь духовная, душевная, то ли она в материальной ипостаси, — евреи себя этим особо не заморачивали в те времена, а просто они знали, что шеол — это ничего хорошего. Там пребывали мёртвые. И в каком смысле Христос — первенец из мёртвых? В том смысле, что Он впервые открыл двери шеола, в котором до появления Христа, по слову Церкви, пребывали даже такие замечательные люди, как Авраам, Исаак, Иаков, Моисей, потому что куда деваться, если такова судьба всего живущего: путь всего живого — туда, в шеол. И Христос, как сказано, взломал двери адовы, двери шеола, и первый вышел оттуда после Своего распятия и воскресения, и людей оттуда вывел.

Кто хорошо читал Библию, может спросить: почему Христос — первенец из мёртвых, когда в самой Библии описано, как задолго, за века до Христа, воскрешал из мёртвых пророк Илия или его последователь пророк Елисей? Несколько таких случаев описано в Библии (люди, воскресшие из мёртвых), почему же Христос — первый? Дело в том, что они-то были воскрешены Богом по молитвам пророков, и что, что-то изменилось? Ни-че-го. Они воскресли, они дальше благополучно умерли, и жизнь покатилась своим путём. Ну, можно, конечно, сказать: и Христос воскрес из мёртвых, а мы все по-прежнему умираем, ложимся в землю. Что же, тоже ничего не изменилось? Это зависит от того, как понимать слово «жизнь». Наша биологическая жизнь — да, кончается. По слову Христа, она не совсем даже жизнь (такая «преджизнь» ещё только), а настоящая жизнь — это жизнь в духе, настоящая жизнь — это жизнь с Богом вместе на небесах, куда мы после нашей физической смерти можем попасть, и тогда получится, что смерть наша — это и не смерть вовсе, а это, в сущности, и есть настоящее рождение, а наше физическое рождение — это ещё только первый шаг, а второй шаг — это рождение духовное. Мы Библию читаем, в церковь ходим, молимся ради чего? Ведь не ради того, чтобы после всего этого благополучно лечь в землю, как любая плоть, как любое неодушевлённое дерево какое-нибудь. Нет, конечно! Потому что в глубине души нашей мы чувствуем и знаем: будет второе рождение, когда мы вслед за Христом, за Первенцем из мёртвых, тоже из мёртвых родимся, а не то что просто умрём. Наоборот, в этом акте мы родимся из нашей земной жизни, которая больше на смерть похожа, в новую жизнь, которая и есть жизнь истинная, жизнь вечная.

Дальше шестой стих.

6 …и соделавшему нас царями и священниками Богу и Отцу Своему, слава и держава во веки веков, аминь».

Здесь «цари», слово во множественном числе. Человек, который чуток к словесному употреблению, удивится, наверное: как может быть несколько царей, когда Царь один — Бог? Как же мы тогда цари, к тому же ещё во множественном числе? Это просто эффект неправильного перевода, а также ещё и того, что Иоанн именно в этой своей Книге, Апокалипсисе, пишет на не очень хорошем греческом языке. Может, это оттого, что в потоке видений, которые ему являются, ему некогда редактировать текст. А может быть, дело в том, что, по церковному преданию, он его даже и не сам написал, а это некий его ученик, Прохор, записывал за ним, и, может быть, этот Прохор не так хорошо владел греческим языком. Во всяком случае, здесь просто ошибка: соделавшему нас не царями, а соделавшему нас царством. Церковь — это царство, и Царь этого царства Бог. Вот как надо понимать эти слова.

Дальше здесь употреблены слова «слава» и «держава», т. е. слава и власть. Они относятся не столько даже к Богу и Отцу, Который упомянут выше, сколько (по грамматике этого предложения) к Иисусу Христу. Должен сказать, что весь Апокалипсис, со всеми своими странноватыми, иногда страшноватыми, и всегда трагичными образами, которые он показывает, тем не менее, есть книга Славы. Так выглядит Слава Божия, Слава Иисуса Христа на небесах. То, что она не так нам сладка, приятна, не чистая радость, а она для нас — и вопрос, и испытание, иногда она даже для нас страшновата, — это наши проблемы. Понятно, что нам воспринять нашими человеческими очами, человеческим умом Славу Божию — это не так просто. Вся Книга «Откровение Иоанна Богослова» — это откровение Славы Божией, явленной в Замысле Божьем о судьбах человечества в истории.

7 Се, грядёт с облаками; и возрыдают пред Ним все племена земные. Ей, аминь.

«Ей» — это значит «да», а «аминь» — это тоже «да», только «аминь» — по-еврейски, а «ей» — в греческом тексте («най» – это тоже «да»). Два раза «да» — почему так? Это означает: да, точно! именно так! «Ей, аминь» можно приближённо перевести на русский «именно так».

Сказано: «грядёт с облаками». Кто грядёт с облаками? Христос! В конце времён Христос явится Вторым Пришествием, которое будет (как сказал Он Сам) как молния с одного края небес до другого. Это в одном Евангелии, а в другом Евангелии сказано: «грядёт Сын Человеческий на облаках». Конечно, это метафора, не нужно понимать так, что это наши облака –  капельки воды, которые поднялись с земли, и на них восседает Христос. Это образ, как все части этого видения — образы. Что стоит за этим образом Сына Человеческого, грядущего на облаках? Христос ушёл с нашей земли, где Его можно было потрогать, ушёл куда-то к Своему Отцу наверх, где Его потрогать нельзя. И вот оттуда, с этого верха, где Он сейчас пребывает, Он вернётся, как бы нисходя. За словами «грядущего с облаками» — нисхождение Христа с неба, не физического, а того самого неба, куда дальше начинает заглядывать Иоанн Богослов. Оттуда Христос как бы с облаками снизойдёт опять, ещё раз в эту нашу жизнь, «и узрит Его всякое око и те, которые пронзили Его». А кто пронзил Его? Есть дискуссия, она бесконечно длится, о том, кто повинен в смерти Христа. То ли евреи повинны, то ли римляне повинны, которые Его, технически говоря, распяли, то ли вообще всё человечество как бы руками этих людей Христа распяло… Я больше держусь последней точки зрения, я бы её ещё расширил: не только всё тогдашнее человечество пронзило Христа — это продолжается по сей день, потому что почти две тысячи лет с Его пришествия прошло, а так мало изменилось! Не то что Его не слушают — слушают-то Его много, а так мало Его слушаются, и Христос плачет, Его сердце опять пронзено. Его пронзили и пронзают, и пронзаем мы, и по сей день! И поэтому, конечно, и те будущие люди, которые будут когда-то, может, миллионы лет спустя, когда Христос второй раз придёт, глядя на Него, смогут сказать: «Вот Он, Которого мы пронзили», — мы, все люди, всегдашние — и прошлые, и настоящие, и тогдашние.

Наконец, чтобы закончить это как бы вступление к Откровению, прочтём замечательные слова про альфу и омегу:

8Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть и был и грядёт, Вседержитель.

То, что Христос альфа и омега, начало и конец, и что начало и конец совпадают, — это одна из главнейших мыслей Откровения Иоанна Богослова. Причём не то что её придумал или увидел в этом видении Иоанн, это встречается в нескольких местах у пророков Ветхого Завета. Слова Бога: «Я есть и первый, и последний». Из уст Бога совершенно понятно слово, что Он был первый, Который создал мир, — в этом смысле первый: до Него ничего не было. А последний — в каком смысле: что Им мир кончится? Как это понять? Мы не знаем точно, но мне очень близко видение того, что такое Омега, «последний», замечательным современным богословом (тоже своего рода провидцем и визионером, вроде Иоанна) Тейяром де Шарденом. Он ввёл понятие «точка Омега», которое, несомненно, взято из Откровения Иоанна Богослова. Альфа — это сотворение мира, Омега — это конец мира. В чём же будет этот конец? По Тейяру, он будет в том, что всё будет вместе с Богом: все мы, люди, животные, и даже неодухотворённая, неживая материя, — всё это соединится в некое единое целое. Но не просто это единое целое будет с Богом, в руках Бога — это единое целое будет образовывать собой как бы тело Христа, физическое тело Христа, в котором Христос — это «душа», или «дух». Вот что такое «Омега»: когда Бог будет всё во всём, это слова Библии: «Бог всё во всём».

И ещё об этом понятии «альфа и омега», о совпадении начала и конца. Дело в том, что сама эта Книга, Апокалипсис, собою воплощает принцип, что «альфа» смыкается с «омегой». Посмотрите на том Библии, он начинается с чего? С «альфы» — с того, как Бог сотворил мир, это начальная точка. А чем он кончается? Он кончается «омегой», и «омега» этого тома — это и есть Книга Откровение Иоанна Богослова, она последняя. В этом её особая значимость. И в ней написано: «новое небо и новая земля». То, что сотворил Бог тогда, в начале (на первой странице этого тома), — всё, оно закончилось. Настала «омега», настали уже новое небо и новая земля, а то, прошлое (в чём мы сегодня живём), — всё это закончилось или, точнее сказать, преобразилось в новое, «альфа» преобразилась в «омегу». Вот о чём эта Книга, она как бы этот принцип воплощает. Можно даже сказать, что сам автор Книги, Иоанн Богослов, написавший её, воплощает принцип, что «альфа» равно «омеге», «альфа» смыкается с «омегой». Он воплощает это в своих писаниях, потому что у него есть два очень близких текста: один — это Откровение, которое мы читаем, а другой — это Евангелие от Иоанна. И Евангелие от Иоанна начинается словами об «альфе»:

1 В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.

2 Оно было в начале у Бога.

Начало — это «альфа». А Книга Откровение о конце времён — Книга об «омеге». И то, и другое, как это ни парадоксально и удивительно, написали не два разных человека, а один и тот же, Иоанн Богослов. Как, впрочем, и Бог всю историю человеческую с её «альфой» и её «омегой» написал Один, Единый.

 

Лекция 3. Апокалипсис. 24.03.09

 

Мы начали читать первую главу Откровения Иоанна Богослова — Книгу, которая называется «Апокалипсис» (по-гречески – «откровение»). Мы читаем для того, чтобы узнать, в Кого мы верим. Мы это узнаём через Слово Божие. Правда, человеку в какой-то мере уже от природы дано ощущение Бога. Хотя атеистическое образование, которое мы все прошли, в нас как-то приглушило это ощущение, но оно в человеке живёт, и оно естественным образом пробуждается, и даже пробивается, как трава через асфальт, через наше атеистическое образование. Есть люди, талантливые в этом, которые Бога знают как бы просто от рождения, даже ничего не читая, как-то сердцем знают. Но человеку-то ведь не сердце одно дано, а ещё и голова, и мы читаем для того, чтобы узнать Бога, уже, если можно так выразиться, сознательно. И Книга Откровение Иоанна Богослова — уникальная возможность для этого. Нам трудно понять психологию человека очень возвышенных мыслей, возвышенного образа жизни, потому что мы не прошли через это, у нас другой жизненный опыт. И насколько же нам трудней понять Бога! Откровение Иоанна Богослова построено на том, что автор как бы смотрит двумя глазами. Один его глаз видит, что делается на небе, и он, конечно, видит это в очень сложной форме. Трудность для нас – понять все эти необычные рассказы про трубы, про чаши гнева, про странных, апокалиптических зверей, — но это просто отражение того факта, что небесное нашим человеческим умам и глазам трудно доступно, потому что мы в совершенно других категориях мыслим. Но, с другой стороны, Иоанн вторым глазом смотрит на землю. И нам очень важно понять: в Откровении соединено то, что делается на небесах, с тем, что делается на земле. Если этого не поймём, мы вообще не поймём то, что мы сейчас будем читать о семи свечах, которые представляют семь церквей. Церкви эти — небольшие общины в Малой Азии того времени, сообщества верующих. Так какое отношение имеют эти общины к тому, что происходит там, на небесах, в этих странных, иногда даже страшных видениях? Но в этом-то и есть главная мысль Иоанна: в жизни этих общин на земле, в тех проблемах, в тех испытаниях, которые они проходят, и в тех победах, которые они совершают сами над собой, — в этом отражается та борьба, которая идёт на небе.

И, с другой стороны, наоборот: то, что происходит у нас здесь, на земле (и в те времена, в общинах первых христиан, и сегодня в общинах христиан, в церквах, и даже в душе каждого из нас отдельно), — эта постоянная война света и тьмы, добра и зла, которая происходит, — отражается на небесах. Важно понять, читая Откровение, что таково зрение Иоанна Богослова: земля и небо отражаются друг в друге. Это можно сказать другими словами, взятыми тоже из Библии, из Книги Бытие. Есть там история про лестницу Иакова, которая явилась патриарху Иакову во сне, соединяла небо и землю, и по ней ходили вверх-вниз ангелы. Ангел — это вестник. Они несли с небес на землю весть, которая изменяет ход событий на земле, и они с земли тоже несли весть на небо. Значит, там, на небесах, как-то отражается, что происходит у нас, на земле. Вот такое двойное зрение. Мы с вами тоже лучше видим двумя глазами: у нас стереоскопическое зрение, оно двумя глазами создаётся, мы видим объём. Иоанн, глядя на Бога своим стереоскопическим зрением, своим земным и своим небесным «глазом», даёт и нам это стереоскопическое зрение, которое нам позволяет лучше, объёмнее Его увидеть. Но не до конца, конечно, потому что мы нашими двумя глазами можем увидеть три измерения, а у Бога их не три, а гораздо больше. Но всё равно, это полнее. Эта Книга для нас — одна из возможностей более полно, более объёмно увидеть Бога, лучше узнать, в Кого мы веруем.

Мы в прошлый раз прочли как бы некое введение к  Откровению, первые восемь стихов, которые завершаются замечательными словами:

8.Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть и был и грядёт, Вседержитель.

Эти альфа и омега, соединение начала и конца, как я говорил, — это фундаментальная характеристика Книги Откровение, и, более того, это фундаментальная характеристика положения этой Книги в Библии. Завершает её именно Книга Откровение, она — последняя, и, завершая Библию, она, на самом деле, возвращает нас к её началу, отражает начало Библии. Потому что в начале Библии говорится, как сотворил Бог небо и землю, а в Книге Откровение Библия говорит о том, чем кончатся то небо и та земля, которые Бог сотворил, и какими будут то новое небо и та новая земля, которые Бог сделает, изменив тот мир, в котором мы живём, превратив его в мир другой — тот мир, в котором больше не будет слезы на очах человеческих, ни горя, ни болезней, ни зла — ничего этого не будет. Это достойное завершение Библии, это — омега Библии, в котором отображается альфа Библии.

Теперь начнём читать, с девятого стиха до конца, потому что эта глава читается на одном дыхании. Потом уже будем разбирать по отдельным стихам.

8 Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть и был и грядёт, Вседержитель.

9Я, Иоанн, брат ваш и соучастник в скорби и в царствии и в терпении Иисуса Христа, был на острове, называемом Патмос, за слово Божие и за свидетельство Иисуса Христа.

10Я был в духе в день воскресный, и слышал позади себя громкий голос, как бы трубный, который говорил: Я есмь Альфа и Омега, Первый и Последний;

11то, что видишь, напиши в книгу и пошли церквам, находящимся в Асии: в Ефес, и в Смирну, и в Пергам, и в Фиатиру, и в Сардис, и в Филадельфию, и в Лаодикию.

12Я обратился, чтобы увидеть, чей голос, говоривший со мною; и обратившись, увидел семь золотых светильников

13 и, посреди семи светильников, подобного Сыну Человеческому, облечённого в подир и по персям опоясанного золотым поясом:

14глава Его и волосы белы, как белая волна, как снег; и очи Его, как пламень огненный;

15 и ноги Его подобны халколивану, как раскалённые в печи, и голос Его, как шум вод многих.

16Он держал в деснице Своей семь звёзд, и из уст Его выходил острый с обеих сторон меч; и лице Его, как солнце, сияющее в силе своей.

17И когда я увидел Его, то пал к ногам Его, как мёртвый. И Он положил на меня десницу Свою и сказал мне: не бойся; Я есмь Первый и Последний,

18и живый; и был мёртв, и се, жив во веки веков, аминь; и имею ключи ада и смерти.

19Итак напиши, что ты видел, и что есть, и что будет после сего.

20Тайна семи звезд, которые ты видел в деснице Моей, и семи золотых светильников есть сия: семь звёзд суть Ангелы семи церквей; а семь светильников, которые ты видел, суть семь церквей.

На этом кончается глава, и дальше мы в следующих двух главах встречаем послания к каждой из семи церквей. Эти послания говорят вроде бы о вещах вполне земных — о всяких проблемах, нестроениях и достоинствах, которые есть в каждой из этих церквей. Эти послания короткие и очень напоминают послания Павла. И мы удивляемся, конечно же, зная, что будет за этим дальше: какое отношение имеют совершенно земные заботы этих церквей к тому возвышенному, неземному, небесному видению, которое мы называем Откровением Иоанна Богослова? Но ведь имеет же какое-то, иначе бы он это здесь не писал. Более того, по тому, что мы только что прочитали, видно, что для того, собственно, Иоанну это видение небесное и дано, чтобы он его до этих церквей донёс. Как? Это рассказано буквально в следующем стихе (в первом стихе второй главы): «Ангелу Ефесской церкви напиши». И так же дальше про все церкви: именно «ангелу их напиши». Что такое «ангел церкви»? Мы понимаем, что церковь — это небольшая община первых христиан, значит, ангел её — это какая-то духовная сущность, которая, если так можно выразиться, эту церковь представляет на небесах, и, с другой стороны, через которую (через этого ангела) Господь осуществляет Свой Замысел об этой церкви. Значит, этот ангел, как и полагается ангелу-вестнику, как лестница Иакова, соединяет небо и землю: передаёт весть от Бога этой церкви, а от церкви он возносит к Богу её молитвы, её дела. Можно сказать: он возносит дух этой церкви от этой церкви к Богу. Мы, конечно, если так понимаем, удивляемся: почему же, собственно, Иоанну, земному человеку, надо писать ангелам? Почему Господь не может напрямую принимать вести у тех ангелов и посылать вести тем ангелам, которые у него на небесах, которые, как здесь сказано, как семь звёзд у Него в руках? Почему надо через Иоанна доносить эти вести? Здесь мы упираемся в ключевой момент, который нам объясняет сущность Книги Откровение, соединяющую небо и землю. Да, конечно, Господь со своими ангелами может говорить напрямую и может до них донести любую весть. Но в том-то и дело, что Иоанн должен, во-первых, увидеть это небесное видение земными глазами, и, если так можно выразиться, вернуть на небеса это небесное видение, пересказанное человеческими словами. С одной стороны, он, конечно, должен человеческими словами записать это видение (как он и сделал), чтобы мы, люди, просто могли его понять. Это очень непросто, это проблема, которая была у Иоанна и у многих других мистиков, которым являлись видения как образы (и зрительные, и слуховые, и даже не зрительные или слуховые, а какие-то ещё третьи): как их переложить в слова, как их донести до других людей? Ведь эти видения даются им не просто для того, чтобы они ими любовались, как передачей по телевизору! Они даны для того, чтобы передать их другим людям. И Иоанн нашёл здесь слова — замечательные и трудные, конечно. Нам всё равно эту Книгу трудно понять, и до конца мы не можем её понять, но всё же он нашёл слова, и то, что эту Книгу читают уже два тысячелетия, говорит о том, что его слова как-то передают то, что он видел. Но, с другой стороны, это слова для нас, земных, почему до ангелов-то надо донести какую-то весть с земли? То, что Иоанн увидел своими глазами, ведь это то, что у самих ангелов на небесах творится? А дело здесь вот в чём. Применительно к Иоанну часто употребляется слово «тайнозритель», т. е. созерцатель, он видит тайны небесные и нам о них рассказывает. Но это слово (зритель, созерцатель) принципиально неправильно. Важно понять, что Иоанн — действователь, и церкви, о которых он говорит, здесь на земле совершают ту же самую работу, которую ангелы совершают на небесах. Там, на небесах, происходит борьба ангелов с сатаной, сил света с силами тьмы, и на земле она тоже происходит. Земное отражает небесное, небесное отражает земное. Но как это происходит? Дальше говорится совершенно ясно, чем воюют со злом ангелы: они воюют мечом, который есть Слово Божие. В этой главе мы видим выходящий из уст Христа острый с обеих сторон меч — это и есть Слово Божие. Этим Словом не только Сам Христос осуществлял Свою миссию на земле, но и Церковь христианская, и сам Иоанн Богослов тоже. Иоанн воюет этим Словом, делает дело, а не просто смотрит. Слово, которое здесь написано в Откровении, — это его дело. И Евангелие от Иоанна, которое мы читали, — это его дело. И те послания его, которые мы читали (особенно замечательное Первое послание), — это его дело. И слова церквей, та евангельская весть, которую они распространяют на земле, — это их дело, это их участие в небесной войне. Не воинством, не силой, а именно Словом воюют на земле христианские церкви с силами тьмы, в точности так же, как война на небесах происходит Духом, а не мечом.

Таким образом, важно понять: не только на небесах происходит то, что здесь описано, — и на земле происходит то же самое. Иоанн — участник этого, и поэтому то, что он должен написать ангелам церквей (именно ангелам),— это, если можно так выразиться,  послание от одной части армии (которая воюет на земле) другой части этой же армии (которая воюет на небе). Они вот так соединены.

Теперь несколько слов о конкретике. Здесь сказано:

9 Я, Иоанн, брат ваш и соучастник в скорби и в царствии и в терпении Иисуса Христа, был на острове, называемом Патмос, за слово Божие и за свидетельство Иисуса Христа.

Это достаточно пустынный остров, он в то время был местом ссылки, и видение это Иоанну явилось не в городских условиях, а (как часто это рисуют) на голой скале, где шумит море, в суровых условиях. Иоанн смотрит куда-то наверх, в небеса, и всё это видит. И, как говорит церковное предание, то, что Иоанн говорил, как он сумел переложить в слова своё видение, за ним записывал его ученик Прохор.

На этих словах Иоанна об острове Патмос чисто земная часть Книги кончается. Со следующих слов мы уже не совсем на земле, мы одним глазом на земле, а другим — уже нет. Он говорит:

10Я был в духе в день воскресный, и слышал позади себя громкий голос, как бы трубный, который говорил: Я есмь Альфа и Омега, Первый и Последний.

Эти слова ещё в Ветхом Завете Бог применяет к Себе. Но хочу обратить внимание на слова «я был в духе в день воскресный». Что такое этот воскресный день? С одной стороны, это день воскресения, день памяти Воскресения Иисуса Христа. Первые христиане впервые установили для себя этот день, по-еврейски он назывался «первый от субботы» и никаким специальным праздником не был — праздником была суббота. Первые христиане установили именно в воскресенье этот праздник. «День воскресный» — это день недели, но в греческом тексте это «день Господний». Так называли воскресенье, действительно. Но, с другой стороны, когда мы читаем это, невольно вспоминаем слова Христа «о Дне Господнем великом и страшном» (а это ещё у Пророков есть в Ветхом Завете). Этот день Господний — это именно тот самый последний день существования нашего мира, каким мы его знаем, день Страшного Суда, день пришествия Господа в силе Его и славе. Поэтому это не просто воскресенье, это ещё можно прочесть так, что он был в духе в этот последний день. Но мы можем спросить себя: этот последний день, он же до сих пор ещё не настал! Как же Иоанн может говорить, что он был в духе в этот последний день Господний? Хочу ещё раз повторить, что в этой Книге временная последовательность не простая, потому что дело идёт одновременно на земле, где обычное, привычное нам календарное время, и на небесах, где хотя что-то совершается, какие-то действия (например, война ангелов с силами тьмы), но там времени в нашем понимании нет. Поэтому есть каноническая, на церковном языке, формулировка, что события, о которых здесь говорится, — они и будут ещё только в будущем, ещё не совершились, — и в каком-то смысле уже совершились. Они одновременно как бы «ещё не» и «уже да». Только так, в таком двойном зрении — небесном и земном — это и надо читать. Поэтому «день воскресный» — это и просто воскресенье, привычный нам день, день поминовения Иисуса Христа, и одновременно это последний день, день Страшного Суда.

Дальше семь золотых светильников, и посреди светильников — подобный Сыну Человеческому, т.е. Иисус Христос. Это видение Иоанн, на самом деле, заимствует из Книги Даниила, у которого он вообще многое заимствует. Не потому, что он какой-то плагиатор, просто он так увидел. А увидел он так потому, что он — образованный еврей, который прекрасно знал Ветхий Завет. Ему эти пришедшие от Бога видения явились в виде образов Ветхого Завета, в том числе Книги Даниила. 

Можно, конечно, спросить: а почему Господь говорит с Иоанном Богословом на языке Книги Даниила? Потому что Господь вообще говорит с нами на том языке, который мы понимаем, на наилучшем языке, который у нас есть, пригодном для того, чтобы понять то, что Господь хочет нам сказать. Поэтому же Иисус Христос пришёл не к грекам, не к римлянам, а именно к евреям, — потому что евреи были подготовлены к тому, чтобы понять эту весть. Потому что они, как избранный Богом народ, веками готовились, шлифовали свой богословский язык, чтобы могли понять тот язык, на котором Христос к ним обращался. И здесь Господь обращается к Иоанну Богослову, показывая ему видение на языке Книги Даниила. Когда я говорю «показывает», надо понять, что Господь — это не телевизор, Он нам показывает не видения как таковые. Он вкладывает духовное содержание куда-то вглубь нашего душевного, духовного тела, а дальше уже наша собственная психика преобразует эти Господние содержания в такие образы, которые для нашей психики естественны. Это чем-то напоминает то, как сон преобразует какие-то наши заботы или даже посланные от Бога какие-то сообщения в цепочку привычных нам земных образов. Здесь такими образами, в которые вложилось это содержание, являются образы Книги Даниила: Сын Человеческий, облечённый в белую священническую одежду, опоясанный золотым поясом, с белой, сияющей светом головой. Это нам, конечно же, напоминает то, как явился Христос на горе Преображения и как Христос после Своей смерти, уже воскресший, явился в каком-то необычном теле Своим ученикам. Это, видимо, если так можно выразиться, свойство тел в Царстве Небесном: они не такие, в каких мы живём, а какие-то другие, сияющие световые тела.

Обратите внимание на семь золотых светильников, в середине которых стоит Иисус Христос. Это семь церквей, с одной стороны. Но, конечно же, любой еврей того времени, да и современный, слыша про семь светильников, немедленно вспоминает менору, семисвечник, который является одним из священных предметов культа Бога Израилева в Иерусалимском храме. Хочу напомнить, что в Послании к Евреям Иерусалимский храм понимается как некое земное отражение (или, если угодно, земной образ) Царства Небесного, а Иисус Христос понимается как небесный, истинный Первосвященник, несовершенным отражением которого является земной, обычный, человеческий первосвященник Израилев, в этом Храме служащий. Храм является несовершенным земным отражением Храма Небесного, в котором живёт Сам Бог, — того Храма, который в конце Книги Откровение предстаёт в виде Града Небесного Иерусалима. Поэтому мы, когда видим в Откровении этот семисвечник, состоящий из церквей, невольно задаём себе вопрос: этот семисвечник в каком Храме светит? И, конечно, отвечаем: не в Иерусалимском храме он светит (тем более, что к тому времени Иерусалимский храм был разрушен). Это семь свечей, светящих на небесах в Храме Божьем истинном, в Новом Иерусалиме. И посреди этих свечей стоит Господь наш Иисус Христос. Он не случайно стоит посередине их, потому что Христос — сердце Церкви. Как говорится, Церковь — тело Христово, и тут чуть по-другому выражена та же самая мысль. Как сердце посреди нашего тела, так Христос посередине Вселенской Церкви, которая здесь изображается семью светильниками, священным семисвечником. И семь звёзд, которые Он держит в Своей деснице, — это семь ангелов, каждый из которых, с одной стороны, как бы надстоит над своей земной церковью, а с другой стороны, там, в небесах, где светят эти светильники, этот ангел, эта звезда соединена со своим светильником. Я бы сказал даже так: здесь, на земле, эти светильники светят, как свечи в церкви, а там, на небесах, у Христа, они светят, как звёзды. Звезда, которую Он держит в руке, — это есть истинный свет этого церковного светильника, не наш, чадящий и коптящий, как земные свечи, а чистый звёздный свет, — как они светят там, на небесах

Слова Христа «Я есмь Первый и Последний, и живый; и был мёртв, и се, жив во веки веков, аминь; и имею ключи ада и смерти» для нас как бы ключ к тому, что будет сказано дальше: что Он одновременно живой, и был мёртв, и одновременно Он Тот, Кто никогда не умирал, а жил во веки веков. Как же Он не умирал, когда Его распяли на кресте? Это на земле Его распяли на кресте, на земле Он умер и воскрес, но при этом на небесах, в той Вечности, в которой Он у Бога, и с Богом, и ипостась Бога, — в этом небесном смысле Он и не умирал, а пребывал и пребывает. Там вообще нет прошлого, настоящего и будущего, даже нет (если можно так выразиться) того времени, в котором возможна эта последовательность событий: умер, потом воскрес. Два глаза: на земле — умер и воскрес, на небесах — пребывает вечно. Хочу подчеркнуть, что эта стереоскопия, эти оба глаза дают картину одного и того же: это один и тот же Христос, а не разный. Тот, Который на небесах и Который на земле, — это один и тот же Христос, это один и тот же Бог, Он одновременно (впрочем, тут это слово сбивает с толку, и мы сталкиваемся с ограниченностью нашего языка) присутствует там, на небесах, как Вечный, и здесь, на земле, как распинаемый и воскресающий. Понимаю, что это сложно, но мы вообще ничего не поймём, если к этой логике не привыкнем.

Здесь сказано, что Он имеет ключи ада и смерти, и это, действительно, ключ к тому, что рассказывается дальше, потому что смысл этой Книги в том, что в конце власть ада и власть смерти над нашей земной жизнью прекращается. Смерть побеждена. Смерти больше не будет, ад, если так можно выразиться, взломан, освобождены узники ада, на их место помещены те, кто этот ад устроил (т. е. дьявол и его приспешники). Они туда, в озеро огненное, в геенну огненную помещены, и этим кончается Книга.

 

 

Лекция 4. Апокалипсис. 31.03.09

 

Мы начинаем читать вторую и третью главы Откровения Иоанна Богослова. В прошлый раз я говорил о том, что те церкви, о которых, собственно, идёт речь в этих двух главах, возникают в предыдущей первой главе в символическом виде — как семь светильников, и они, конечно, символизируют духовный, небесный свет, который несут в себе эти церкви. Это подчёркивается ещё и тем, что семь звёзд держит в руках Христос, изображённый тоже в возвышенном виде, как Сын Человеческий, облечённый в торжественную одежду, опоясанный золотым поясом, весь светящийся, белый как снег, а очи Его как пламень огненный. Иисус Христос держит в Своих руках эти семь звёзд, и эти семь звёзд, как здесь сказано, это ангелы этих семи церквей. Ангелы эти, в сущности, духи этих семи церквей, и я буду подробно говорить о том, что это такое — духи церквей, и почему их семь. Итак, тут возникают вполне земные церкви, христианские общины. Это как-то странно, потому что контекст тут возвышенный, неземной образ Христа. Хотя эти светильники стоят где-то здесь, у нас на земле, но на самом деле уже как бы одной ногой на земле, а другой ногой на небе, потому что Сын Человеческий, звёзды и всё, о чём говорится дальше, показывает, что небесное уже вторглось в наше земное, как бы в нашу земную плоскость вторглось что-то сверху, из другого измерения. Дальше, после тех глав, которые мы сегодня прочтём, адресованных церквам, речь совершенно явно идёт о том, что происходит на небе, — там творятся вещи, которые нашему земному уму плохо понятны, и возникает, конечно, вопрос: во всём этом небесном каково место этих земных церквей? Это очень важно понять, потому что ведь не зря с них начинается Книга: вначале — церкви, а потом уже все эти небесные видения, чаши, трубы, звери и т. д., до которых мы ещё дойдём.

Я говорил, что в этой борьбе, даже, можно сказать, войне добра со злом, света с тьмой, которая идёт на небесах и которой посвящена вся эта Книга, участвует и земля, причём именно в виде этих христианских церквей. Те проблемы, которые кажутся на земле банальными (всегда, когда люди собираются вместе, возникают какие-то проблемы), все эти проблемы церквей, — это, оказывается, отражение небесной борьбы, или войны. Более того, получается так, что эти церкви, решая вроде бы какие-то свои внутренние неустройства (какая-то группа людей неправильно поклоняется Богу и т. д.), на самом деле решают гораздо более крупные проблемы, это их участие в небесной борьбе: то, что эти церкви делают на земле, отражается на небесах. Поэтому то, что мы сейчас прочтём, рассказ о неустройствах, которые происходят внутри каждой из этих церквей, на самом деле открывает нам в более понятной нам земной форме, через земную борьбу, — ту борьбу небесную, которая вообще-то нам очень трудно доступна. Странные образы в следующих главах покажут нам, как она нам труднодоступна. А здесь вроде бы всё нам знакомое (кто-то сбился с пути, кто-то ведёт себя слишком распущенно или ещё что-то). Всё нам вроде бы знакомо, а на самом деле это отражение небесной борьбы. Вот и получается, что борьба, которая происходит внутри каждой церкви (вроде бы сама с собой эта церковь борется), — это участие в небесной войне. Мы, конечно, можем это применить не только к церкви тогдашней, а и к церкви теперешней, более того, не только к церкви теперешней, а к каждому из нас. Мы боремся внутри себя, верующий человек или любой человек, который хоть как-то к Богу стремится, обязательно борется в себе с какими-то движениями своих души и тела. Мы, когда это делаем, оказывается, не просто с собой боремся, а участвуем в небесной борьбе, или войне, которая вроде бы бесконечно нас превосходит: там огромные ангелы, чаши, трубы, звери, — а вот и мы в этом участвуем тоже.

О структуре этих двух глав. Они естественно (поскольку церквей семь) делятся на семь частей, и каждая из этих семи частей имеет абсолютно одну и ту же структуру. Эта структура такая. Вначале показывается какая-то часть небесного облика Христа (то, что Он держит звёзды, то, что у Него ноги, сияющие как солнце, то, что Он одет в белые одежды), какая-то грань облика Христа, т. е. небесное, явленное на земле. Потом от этого вдруг переход к обычным, вполне земным церковным нестроениям и проблемам, а потом опять идёт возврат на небеса, да ещё и не просто на небеса, где происходит война между добром и злом, а возврат в конец времён — в туда (точнее, в тогда), когда эта борьба уже совершилась, она уже решена. В каждой из этих семи частей идёт возврат к последним двум главам Книги Откровение, где описывается Новый Иерусалим, и поэтому возврату каждый раз предпосылаются слова «побеждающему дам (то-то, и то-то)». То есть победа в той войне, которая идёт на небесах (и на земле тоже идёт) как бы предрешена. Она ещё идёт –  а уже предрешена. Есть такая очень любимая мною песня Высоцкого про конец войны (нашей Великой Отечественной), она начинается так: «Сбивают из досок столы во дворе, пока не накрыли — стучат в домино. Дни в мае длиннее ночей в декабре, и тянется время, но всё решено». Это май 1945 года: тянется время, но всё решено. Вот такое же впечатление и здесь: тянется эта борьба, и ещё долго будет тянуться, неизвестно сколько, может быть, и очень долго — тысячелетиями, а всё равно в каком-то смысле всё решено. Вот к этому «всё решено» нас и отсылает третий раздел каждой из этих семи частей. Любой человек, знакомый с музыкой, с музыкальными формами, невольно узнаёт музыкальную структуру в этих трёх разделах, которые напоминают нам о трёх частях сонаты. А в семи частях (конечно, семь — священное число, отсюда семь светильников, семь церквей, на небесах семь ангелов) невозможно не вспомнить всем хорошо знакомую Вторую сюиту Баха, которая даже на мобильных телефонах сейчас звучит: она тоже состоит из семи частей. Я эти две главы слышу почти как музыку — семь частей, исполняемых разными инструментами (каждая церковь — свой инструмент со своим тембром), и эти части одинаково устроены, как в музыке одинаково бывают устроены части музыкальных произведений.

О семеричной структуре. Начнём с семи звёзд, которые символизируют семь духов церкви. Многие комментаторы удивляются: почему, собственно, их семь, этих ангелов церквей, этих звёзд, этих духов? В каждой церкви живёт Дух Святой, но Дух-то Святой –  Он один! Как может один, единый Дух Святой расщепиться на семь частей? Это даже как-то подозрительно с богословской точки зрения, это всё равно что сказать, что Бог расщепился на семь частей, — как же Он тогда Единый Бог? И мы начинаем понимать, что это не «расщеплённый Дух Святой» — это один и тот же Дух Святой, живущий в этих церквах, представлен в виде семи звёзд. Но каждая звезда — своего цвета, как семь цветов в радуге, и каждая звезда своего цвета радуги, и она символизирует свою грань Духа, так же, как семь цветов радуги — это грани единого белого света, в котором они все слиты. Свет-то белый един, а граней его — семь. Вот так и с этими духами: они семь граней Единого Святого Духа, Который, конечно, один во всех церквах, в сущности, но разными гранями повёрнут.

Семь церквей, которые здесь упомянуты, — это, конечно, семь церквей в разных географических пунктах. Но церквей и тогда было больше (а уж теперь их, конечно, гораздо больше). Но самое главное, что Церковь, по большому счёту, одна, церковь московская и церковь нью-йоркская — это не две разные церкви, а одна и та же Церковь Христова. Почему же здесь не то что даже автор, Иоанн Богослов, а Господь Бог, Который послал ему это видение, счёл необходимым вот так «расщепить»  Свою единую Церковь на семь? Потому что в Церкви единой тоже есть много граней. Их не обязательно ровно семь, но семь — это священное число, поэтому пусть их будет семь. Важно, что этих граней несколько, и каждая из этих граней представляет собой свой вид борьбы, который происходит внутри этой церкви, своё поле сражения, участия в небесной войне.

Хочу привести в качестве сравнения «Божественную комедию» Данте. Данте в качестве образцов греха, преступления, которое наказывается в аду, вводит не каких-то придуманных ужасных злодеев, а совершенно конкретных людей, которые были его современниками или немножко раньше жили. Многие комментаторы этому удивляются: ну что это он решил в аду свести счёты с теми, кто ему не нравится, со своими политическими противниками, например, и т. д. Но замысел Данте совсем не в этом, а как раз в том, чтобы показать, что грехи, недостатки, преступления людей, которые происходят в нашем мире, — отражение чего-то более фундаментального, это отражение архетипа, это как бы образец того, какие вообще бывают способы человеческого падения. Это отражает «Ад», и точно так же в «Раю» у него добродетели и духовные достижения воплощены в совершенно конкретных людях, часть которых взята из Библии, а часть взята из истории — это тоже его современники. Можно спросить: а как же земной человек может небесную добродетель воплощать? Да, человек несовершенен, это правда, но сквозь несовершенного человека просвечивает совершенный образец, вечный, который у Бога на небесах, образец какой-нибудь добродетели –  воздержания, скромности, ещё чего-нибудь — всего того, что у Данте на небесах. Наше земное в себе воплощает разные грани потустороннего, будь то потустороннего зла или потустороннего добра. И эти семь вполне земных конкретных церквей воплощают в себе разные грани потусторонних добра и зла, которые невидимы, которые ведут войну на небесах, и она в этих наших земных проблемах и нестроениях отражается.

Это о структуре этих двух глав в целом. Они совсем особые, они очень отличаются от последующих глав. Давайте теперь читать поочерёдно о каждой из семи церквей.

1 Ангелу Ефесской церкви напиши: так говорит Держащий семь звёзд в деснице Своей, Ходящий посреди семи золотых светильников:

2 знаю дела твои, и труд твой, и терпение твоё, и то, что ты не можешь сносить развратных, и испытал тех, которые называют себя апостолами, а они не таковы, и нашёл, что они лжецы.

«Держащий семь звёзд» — это, конечно, Христос, Который описан в первой главе. А те, кто называет себя апостолами, — это  лжепророки, лжесвидетели о Христе, которых много было во все времена, и сегодня их сколько угодно. Может быть, Он имеет в виду под теми, кто называет себя апостолами, а на самом деле они развратные, конкретно николаитов, о которых мы прочтём чуть-чуть дальше. Это какая-то секта иудейского, видимо, происхождения, идущая из Иерусалима. Хотя это Эфес, но там жило много евреев, было регулярное сообщение и по суше, и по морю между Эфесом и Иерусалимом, и туда, конечно, приходили проповедники из Иерусалима. Сохранилось такое предание в Церкви, что один такой проповедник, Николай, один из первых членов Иерусалимской христианской церкви, сбился с пути истинного и проповедовал, в частности, что для христианина воздержание в половом смысле совершенно не является необходимым, а наоборот, наше тело надо умерщвлять, чтобы дух процветал, а самое лучший способ его умертвить — это предаваться обжорству, разврату и т. д., т. е. дать телу возможность дойти как можно скорее до своего естественного конца, погибели. Вот такое несколько странное для нас учение, но в первые века Церкви довольно много было таких с виду странных учений, мы ещё будем о них говорить.

3… ты много переносил и имеешь терпение, и для имени Моего трудился и не изнемогал.

В посланиях апостола Павла, который, кстати, эту Эфесскую церковь основал (не сам лично, а через своих учеников), мы встречаем упоминания о том, какая происходила борьба в Эфесе: он там жил и в ней участвовал. Эта борьба, эти преследования имеются тут в виду: церковь это переносила, и трудилась, и не изнемогала.

4 Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою.

Как понимать такой упрёк? Большая часть комментаторов понимает это следующим образом: первоначальные пыл и горение духовное, которые были в этой церкви, со временем немножко поостыли. Не то что эта церковь куда-то сбилась с пути истинного, но примерно как в браке: её «медовый месяц» сменился буднями. Вот что говорится по этому поводу:

5 Итак вспомни, откуда ты ниспал, и покайся, и твори прежние дела; а если не так, скоро приду к тебе, и сдвину светильник твой с места его, если не покаешься.

Должен сказать, что в этих посланиях церквам не раз упоминается покаяние, оно просто панацея от всех нестроений, всех  бед, оно лекарство, которое всех лечит. Такое ощущение в христианстве осталось по сей день.

6 Впрочем то в тебе хорошо, что ты ненавидишь дела Николаитов, которые и Я ненавижу.

7 Имеющий ухо да слышит, что Дух говорит церквам: побеждающему дам вкушать от древа жизни, которое посреди рая Божия.

Сначала нужно определить ту грань церковной борьбы, те проблемы, которые Эфесскую церковь показывают как церковь стареющую. Нам, наверное, по своему опыту хорошо известно, как у человека с возрастом возникают трудности не только телесные, но и духовные. Мы с возрастом имеем тенденцию, так сказать, скользить по наклонной плоскости вниз, и не только в телесном плане. А с этим надо бороться, надо этому противопоставлять движение вверх. Вот эту грань борьбы со старением в себе, старением духа, мне кажется, показывает стареющая Эфесская церковь. То, что здесь сказано: «побеждающему дам вкушать от древа жизни, которое посреди рая Божия», — это отсылка к самому концу, к Новому Иерусалиму. Уже после Страшного Суда, после того, как будут новое небо и новая земля, про Новый Иерусалим пишется в 22-й главе:

2 Среди улицы его, и по ту и по другую сторону реки, древо жизни, двенадцать раз приносящее плоды, дающее на каждый месяц плод свой; и листья дерева –  для исцеления народов.

Исцеление от всего, в том числе от проблемы естественного постарения. Как в физике есть естественный процесс возрастания энтропии, так и это постарение, в принципе, относится ко всему, и к духовным вещам тоже. От него исцеление — листья дерева жизни, которое духовную жизнь возвращает. Это об Эфесской церкви.

Читаем дальше о следующей церкви.

8 И Ангелу Смирнской церкви напиши: так говорит Первый и Последний, Который был мёртв, и се, жив.

Это опять ссылка на Иисуса Христа, в первой главе Он так и говорит о Себе: «был мёртв и вот жив», — это, конечно, имеется в виду распятие и воскресение.

9 …знаю твои дела, и скорбь, и нищету (впрочем ты богат), и злословие от тех, которые говорят о себе, что они Иудеи, а они не таковы, но сборище сатанинское.

10 Не бойся ничего, что тебе надобно будет претерпеть. Вот, диавол будет ввергать из среды вас в темницу, чтобы искусить вас, и будете иметь скорбь дней десять. Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни.

11 Имеющий ухо (слышать) да слышит, что Дух говорит церквам: побеждающий не потерпит вреда от второй смерти.

Какую грань церковной борьбы Смирнская церковь нам являет? Она являет ту грань, где церковь борется с преследованиями. Это не надо воспринимать только как борьбу с каким-то внешним врагом, хотя, действительно, христиан преследовали, убивали, имущество истребляли и т. д., но я хочу сказать о другом. Такие преследования в христианской церкви вызывали отступничество. В христианской церкви появлялись люди, которые не имели достаточно силы, чтобы, что называется, идти на плаху за свои убеждения. Быть может, они совершали то, чего от них требовали власти, например, жертвоприношения кесарю как Богу, а их уже после этого братья-христиане не хотели принимать обратно в свою церковь, они говорили: вы выбрали не Бога, не Христа, а кесаря, так и идите к нему. Была большая дискуссия в церквах: надо ли принимать таких отступников назад или нет? Это пример того, что преследуемая церковь — это не только внешняя проблема. Нет, самое главное — это внутренняя проблема, борьба за стойкость, борьба за то, чтобы, как здесь сказано, претерпеть, не дать слабину. И церкви претерпевшей, которая победит в такой борьбе, здесь говорится: «побеждающий не потерпит вреда от второй смерти». Это опять ссылка в самый конец Книги. В 22-й главе говорится о второй смерти вот что:

13 Тогда отдало море мёртвых, бывших в нем, и смерть и ад отдали мёртвых, которые были в них; и судим был каждый по делам своим.

14 И смерть и ад повержены в озеро огненное. Это смерть вторая.

15 И кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное.

Об этой книге жизни мы ещё прочтём. Но что такое «смерть вторая»? Это то, что обычно имеют в виду под Страшным Судом, т. е. когда уже умершие люди воскрешаются на Страшный Суд и только тогда судятся окончательно по своим делам, совершённым в жизни, и попадают, соответственно, либо в это озеро огненное, либо в Новый Иерусалим к Богу. Церкви преследуемой, той, которая выстояла в преследованиях, не поддалась, не отреклась от Христа, говорится: ей смерть вторая не страшна, она (если можно так выразиться) уже заранее имеет оправдательный приговор на Суде.

Читаем дальше про третью церковь, Пергамскую. Всё это знаменитые города древности: Эфес, Смирна, Пергам. Пергам, например, знаменит своим замечательным алтарём. Может, кто-то видел в иллюстрации или живьём этот огромный Пергамский алтарь с огромными изваяниями, очень выразительными, мощными (копии которых есть у нас в Пушкинском музее изобразительных искусств). Но, может быть, ещё более знаменит Пергам тем, что оттуда происходит пергамент. Ведь до этого писали на папирусе, и только когда Египет отказался экспортировать папирус в Пергам, они в Пергаме были вынуждены изобрести свой носитель письма, пергамент, который просуществовал две тысячи лет до появления бумаги, когда все уже перешли на бумагу. Так что это город замечательный и очень известный.

12 И Ангелу Пергамской церкви напиши: так говорит Имеющий острый с обеих сторон меч.

Этот меч описан в первой главе — это Слово, которое выходит из уст Христа. В другом месте Нового Завета, в Послании к Евреям, говорится про слово, острое как меч, что оно души наши как бы разделяет надвое (на добрую и злую части). Вот что говорит имеющий острый с обеих сторон меч:

13 …знаю твои дела, и что ты живёшь там, где престол сатаны, и что содержишь имя Моё, и не отрёкся от веры Моей даже в те дни, в которые у вас, где живёт сатана, умерщвлён верный свидетель Мой Антипа.

Может быть, престол сатаны — это языческий Пергамский алтарь, но, может быть, и нет, есть и другие версии. Об Антипе мы не знаем ничего, много первых христиан погибло вот так, от кого известно только имя, от кого и имя не известно.

14Но имею немного против тебя, потому что есть у тебя там держащиеся учения Валаама, который научил Валака ввести в соблазн сынов Израилевых, чтобы они ели идоложертвенное и любодействовали.

Это ссылка на Ветхий Завет, на Пятикнижие Моисея, Книгу Числа. Там написано, как еврейский народ, путешествующий в пустыне, уже подойдя к границам Земли Обетованной, сражался там с моавитянами, победил их, и тогда Валак, царь Моавитский, и нанятый им пророк Валаам придумали такую хитрость: они (извините за грубое слово) подложили этим евреям своих моавитянок, и те их соблазняли, предавались с ними разврату, а заодно соблазняли их поклоняться моавитским богам. Это, по Пятикнижию Моисея, был совершенно принципиальный момент, потому что Израиль мог рассчитывать на победу над превосходящими силами своих многочисленных противников только в том случае, если с ним Бог. А такого рода отступничество от Бога «по наущению» жён, любовниц и т. д. — это был самый короткий способ потерпеть поражение. То есть здесь речь идёт о соблазне: как соблазнялись те израильтяне, так и церковь, живущая в Пергаме, кем-то соблазняется. Кем? Здесь дальше сказано, кем.

15 Так и у тебя есть держащиеся учения Николаитов, которое Я ненавижу.

16 Покайся; а если не так, скоро приду к тебе и сражусь с ними мечом уст Моих.

Эта церковь Пергамская нам показывает ещё одну грань церковной борьбы: церковь, соблазняемая лжеучениями через людей, которые с виду вызывают к себе влечение, как те моавитянки, а на самом деле несут в себе приходящий от дьявола соблазн.

 Дальше заключительная часть раздела о Пергамской церкви, это третья часть такой мини-сонаты.

17Имеющий ухо слышать да слышит, что Дух говорит церквам: побеждающему дам вкушать сокровенную манну, и дам ему белый камень и на камне написанное новое имя, которого никто не знает, кроме того, кто получает.

Это тоже отсылка к концу Книги Откровение, ко временам после Страшного Суда, потому что на суде в те времена судьям давали два камня (чёрный и белый), и они должны были положить один из них в урну: если белых больше — подсудимый оправдан, а если чёрных больше — подсудимый осуждён. Эта процедура, я думаю, многие знают, сохранилась дословно по сей день в голосованиях на защитах диссертаций на учёных советах. Там белые и чёрные шары обычно заменяют бумажками, но эти бумажки даже называются «шары», потому что так оно и было вначале. Белый камень — знак суда, знак того, что они на Страшном Суде уже заранее оправданы: победившие соблазн получили белый камень.

Здесь ещё написано: «новое имя, которого никто не знает, кроме того, кто получает». Это важный момент: имя новое, которое у человека есть, но он его сам не знает, только Бог знает это имя (об этом и в других местах Нового Завета упоминается). Здесь смысл таков: мы говорим про Бога в молитве «да святится имя Твоё» — что значит «святится»? Это Его имя как бы не с нами здесь, а где-то на небесах, оно нам недоступно, и мы почитаем эту удалённость от нас и недоступность, потому что оно самое святое. И вот у нас, далеко не святых людей, тоже есть некая святая часть этого духа, наша истинная сущность, где живёт образ Божий и подобие, которое у всех людей есть. Оно и есть это наше имя, если можно так выразиться,  нам самим не известное, но которое тогда, после Страшного Суда, нам открывается. В 21-й главе сказано:

1И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет.

Дальше сказано, что люди в Новом Иерусалиме обитают с Богом вместе. Это такие люди как мы, те же самые, прежние? Если новое небо и новая земля, то, наверно, люди тоже новые? Да, они новые, потому что произошёл Суд, у них осталась только их лучшая сторона, и поэтому у них новое имя, полученное и написанное на белом камне, таинственное пока для нас имя, которое тогда, в конце времён, будет нашим, и мы под этим именем, и в новом облике и новом духе будем существовать с Богом в Новом Иерусалиме, если его сподобимся. Это о Пергамской церкви.

Дальше — о маленьком городе Фиатира (он тоже там, недалеко).

18И Ангелу Фиатирской церкви напиши: так говорит Сын Божий, у Которого очи, как пламень огненный, и ноги подобны халколивану…

(Халколиван — это какой-то тоже очень ярко блестящий, светящийся металл, как написано в первой главе, в каком виде Христос явился: сияющее лицо, и ноги как сияющий металл.)

19…знаю твои дела и любовь, и служение, и веру, и терпение твоё, и то, что последние дела твои больше первых…

В отличие от стареющей церкви Эфесской эта церковь растущая, в ней последние дела больше первых. Но есть и тут проблемы:

20 Но имею немного против тебя, потому что ты попускаешь жене Иезавели, называющей себя пророчицею, учить и вводить в заблуждение рабов Моих, любодействовать и есть идоложертвенное.

«Любодействовать» — это понятно, а «идоложертвенное» –  это то единственное, что запрещали себе первые христиане. Не налагая обязанность на других христиан принимать иудейские обычаи, всё же первые иудеохристиане считали, как и иудеи, что нельзя есть идоложертвенное, т. е. мясо, которое приносится в жертву Юпитеру, кесарю или другим богам греческим и римским, а потом поступает на рынок или просто в храме его можно есть. Христианин не может присоединяться к язычнику в потреблении такого мяса, потому что оно не просто мясо,  оно посвящено лжебогам, и христианин этим как бы подписывается, что он тоже как бы поклоняется лжебогам вместе с принесшими это мясо. Иезавель, видимо, считала, что всё это ерунда, так же как прелюбодеяние, как сексуальные запреты — ерунда, так и эти запреты на идоложертвенное — тоже ерунда. Иезавель, таким образом, видимо, организовала в этой церкви какой-то кружок из сбившихся с пути её последователей. Она не зря имеет имя Иезавель. В Ветхом Завете рассказана история про пророка Илию, израильского царя Ахава и его жену Иезавель, которая сама была язычницей, идолопоклонницей, и царя сбила с толку, и Илию хотела истребить, у неё были десятки своих пророков, и её огромными усилиями в Израиле остался только один-единственный пророк истинного Бога — Илия. Так что не зря носит имя Иезавель эта женщина уже совсем другого времени, спустя, наверно, лет восемьсот после той.

21Я дал ей время покаяться в любодеянии её, но она не покаялась.

22Вот, Я повергаю её на одр и любодействующих с нею в великую скорбь, если не покаются в делах своих.

23И детей её поражу смертью, и уразумеют все церкви, что Я есмь испытующий сердца и внутренности; и воздам каждому из вас по делам вашим.

24Вам же и прочим, находящимся в Фиатире, которые не держат сего учения и которые не знают так называемых глубин сатанинских, сказываю, что не наложу на вас иного бремени;

25только то, что имеете, держите, пока приду.

26Кто побеждает и соблюдает дела Мои до конца, тому дам власть над язычниками,

27 и будет пасти их жезлом железным; как сосуды глиняные, они сокрушатся, как и Я получил власть от Отца Моего;

28 и дам ему звезду утреннюю.

29 Имеющий ухо (слышать) да слышит, что Дух говорит церквам.

«Глубины сатанинские» — это, скорее всего, зародыш позднейшего гностического учения или одной из ветвей гностического учения. Тяга человека подменить поклонение Богу поклонением дьяволу всегда была с человеком, и сегодня есть. И сегодня сатанисты с нами: выходишь в Интернет поискать что-нибудь по ключевым словам о Боге, а находишь те же слова о дьяволе, сказанные сатанистами. Так что всё продолжается. Обратите внимание, что он рисует здесь не просто церковь соблазняемую, а церковь, которая, в сущности, разделилась на две части: одна поклоняется Богу, а другая вместе с этой Иезавелью поклоняется сатане. То есть показана еще одна грань духовной борьбы: перед нами церковь уже болеющая, церковь, которая так больна, что нуждается в хирургическом лечении, в вырезании из неё этой опухоли. Вот отчего здесь сказаны такие жёсткие слова: «детей её поражу смертью».

В конце сказано: «дам ему звезду утреннюю» — тому, кто победит в этой борьбе между двумя частями церкви. Что это за «звезда утренняя»? Об этой звезде говорит Сам Иисус Христос в 16-м стихе 22-й главы, уже в Новом Иерусалиме:

16Я, Иисус, послал Ангела Моего засвидетельствовать вам сие в церквах. Я есмь корень и потомок Давида, звезда светлая и утренняя.

Значит, эта звезда — это Сам Христос, и «дам ему звезду утреннюю» означает: дам ему внутрь Христа (если можно так выразиться), или, может быть, правильнее сказать: Христос Сам даст Себя (звезду) победившему в этой борьбе между двумя частями одной и той же церкви — между частью, поклоняющейся Богу, и частью, поклоняющейся сатане.

Переходим теперь к следующей церкви (это уже третья глава Откровения).

1И Ангелу Сардийской церкви напиши: так говорит Имеющий семь духов Божиих и семь звёзд: знаю твои дела; ты носишь имя, будто жив, но ты мёртв.

Что это означает? Это, скорее всего, означает, что церковь, которая ведёт себя так, как будто она жива, она вполне довольна собой, но она, на самом деле, духовно мертва. У этой церкви есть в Евангелии, условно говоря, представитель (конечно, Евангелие написано задолго до этих церквей) — это тот самый фарисей, о котором рассказано в притче о мытаре и фарисее, фарисей, который стоял в Храме, смотрел на мытаря, презираемого человека, молящегося рядом с ним, и благодарил Бога за то, что он не такой, как этот таможенник, а что он такой весь из себя хороший, благочестивый. И Христос сказал, что он уйдёт из Храма неоправданным за это довольство собой. А мытарь, который бьёт головой в пол, не в силах поднять глаза, уйдёт из Храма оправданным. Вот о таких фарисеях сказано: «ты носишь имя, будто жив, но ты мёртв», — т. е. эта церковь самодовольная, как фарисей, и тем самым беспечная, и ей грозит опасность упасть в духовную погибель, даже того не заметив. Отсюда следующее:

2Бодрствуй и утверждай прочее близкое к смерти; ибо Я не нахожу, чтобы дела твои были совершенны пред Богом Моим.

Эта церковь считает себя совершенной, считает, что с ней всё в порядке, а на самом деле она уже умирает, сама того не видя. Ей нужно бодрствовать и в самой себе стараться сохранить немногочисленные ещё живые элементы, сохранить их от умирания. Такое умирание церквей (даже замечательных в своё время) — это, к сожалению, феномен, исторически засвидетельствованный. У меня, может быть, личное впечатление: современная церковь еврейская, синагога, иудаистская церковь, производит впечатление сухой ветви, что Христос описал ещё две тысячи лет назад. Сама церковь считает, что у неё всё нормально, а на самом деле она едва жива, умирает, близка к духовной смерти, она сухое древо, в то время как (при всех недостатках) христианские церкви — это зеленеющее древо. Но, конечно, и на этом зеленеющем древе есть такие сухие ветви, которые вполне довольны собой, а на самом деле близки к смерти.

Я хочу в связи с этим сказать о протестантизме. У нас как-то принято о протестантах говорить, что это какая-то примитивная форма Богопочитания. Но протестанты, протестантский бунт в церкви,— это то, что спасло Западную церковь от умирания, потому что католическая церковь в XV - начале XVI века, когда произошёл протестантский бунт, очень напоминала эту Сардийскую церковь: будто жива, а на самом деле внутренне, духовно — мертва. Одни индульгенции (отпущение грехов авансом, продаваемое за деньги) чего стоят — симптомы этой болезни. Это смертельная болезнь. В некотором смысле протестантство спасло всю Западную христианскую церковь. И католическая церковь теперь тоже совсем не та, что была в ту эпоху своего духовного упадка, ей пошло на пользу противостояние с протестантством.

3. Вспомни, что ты принял и слышал, и храни и покайся. Если же не будешь бодрствовать, то Я найду на тебя, как тать, и ты не узнаешь, в который час найду на тебя.

Об этом много раз Христос предупреждает в Евангелии: «Бодрствуйте, потому что не знаете, в какой день и час придёт Сын Человеческий». К этой церкви, помимо общего призыва к покаянию, который тоже есть, обращён призыв к бодрствованию, чтобы опомниться, проснуться от самодовольного сна, взглянуть на себя прежними глазами. Это, кстати, относится не только к церквам — к отдельным людям этот совет тоже может быть применён.

4 Впрочем у тебя в Сардисе есть несколько человек, которые не осквернили одежд своих, и будут ходить со Мною в белых одеждах, ибо они достойны.

5 Побеждающий облечётся в белые одежды; и не изглажу имени его из книги жизни, и исповедаю имя его пред Отцем Моим и пред Ангелами Его.

6 Имеющий ухо да слышит, что Дух говорит церквам.

Эти белые одежды чем-то напоминают те сияющие белые одежды, в которых в первой главе является Сам Христос. Это знак Царства Небесного. И мы встречаем их в седьмой главе, на небесах:

13... один из старцев спросил меня: сии облечённые в белые одежды, кто, и откуда пришли?

14Я сказал ему: ты знаешь, господин. И он сказал мне: это те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца.

15За это они пребывают ныне перед престолом Бога и служат Ему день и ночь в храме Его.

Носящие белые одежды — это мученики за Христа, и такие есть в Сардисе. Вы, наверно, читали или слышали о книге Дудинцева «Белые одежды». Это роман, который во время перестройки появился и произвёл большой шум, роман хороший, он как раз об этом, о мучениках сталинского времени, мучениках из учёных за идею (если так можно выразиться).

Мы здесь в словах «Побеждающий облечётся в белые одежды» тоже имеем отсылку к концу Книги Откровение, к Новому Иерусалиму, где все люди, обитающие там с Богом, будут с Ним в этих белых одеждах.

Дальше Филадельфийская церковь.

7И Ангелу Филадельфийской церкви напиши: так говорит Святый, Истинный, имеющий ключ Давидов, Который отворяет – и никто не затворит, затворяет – и никто не отворит:

8знаю твои дела; вот, Я отворил перед тобою дверь, и никто не может затворить её; ты не много имеешь силы, и сохранил слово Моё, и не отрёкся имени Моего.

Какой образ церкви мы здесь видим? Мы видим образ церкви малой, церкви слабой, церкви, может быть, неуверенной в себе, и тем не менее, Он говорит: ты не уверена в себе, но ты верна Мне, и Я открыл тебе дверь в Царство Небесное, и никто её не затворит, входи! Это тоже определённая грань проблем церкви: церковь малая и слабая. Много таких среди нас — людей малых и слабых, которые, может быть, чувствуют в себе неуверенность, им думается: мы своими силами даже Евангелие прочитать нормально не можем, где же нам войти в Царство Божие! Пусть они вспомнят эти слова. Христос имеет ключ, которым Он, если отворит дверь малым и слабым, никто её уже не затворит, никакая наша слабость, неумение, неадекватность не затворит эту открытую перед нами дверь в Царство Небесное.

9Вот, Я сделаю, что из сатанинского сборища, из тех, которые говорят о себе, что они Иудеи, но не суть таковы, а лгут, –  вот, Я сделаю то, что они придут и поклонятся пред ногами твоими, и познают, что Я возлюбил тебя.

10И как ты сохранил слово терпения Моего, то и Я сохраню тебя от годины искушения, которая придёт на всю вселенную, чтобы испытать живущих на земле.

11Се, гряду скоро; держи, что имеешь, дабы кто не восхитил венца твоего.

Держи, что имеешь. Да, ты мал, слаб, но не в этом дело, это не важно. Сохраняй то, что у тебя есть. Тот талант, что тебе Бог дал, —  его сохрани и преумножь, даже если он у тебя один, а у кого-то десять. Та година искушения, которая придёт на всю Вселенную, — это и есть Страшный Суд. Христос в Евангелиях, в так называемом Малом Апокалипсисе как раз об этом говорит — о часе испытания, когда придёт Сын Человеческий судить мир.

Здесь говорится о тех, которые говорят, что они иудеи, но не суть таковы. Дело в том, что хотя первые христиане были поголовно иудеями (к этому времени уже нет, но поначалу — да), довольно скоро возникла острая агрессия иудеев по отношению к христианам. Инициаторами преследований христиан во многих городах из тех, которые упомянуты здесь, были именно евреи. Казалось бы, они должны были воспринимать христиан пусть как других, пусть как отличающихся от них, но всё-таки братьев (потому что они же тоже евреи). Нет, они воспринимали их как самых злейших врагов, как отступников, предателей и т. д., и науськивали на них язычников, чтобы те христиан тащили на судилища, а то и на смерть. Вот об этом и говорится: «те, которые говорят, что они иудеи, а на самом деле сборище сатанинское».

И в заключение говорится Филадельфийской церкви:

12Побеждающего сделаю столпом в храме Бога Моего, и он уже не выйдет вон; и напишу на нём имя Бога Моего и имя града Бога Моего, нового Иерусалима, нисходящего с неба от Бога Моего, и имя Моё новое.

Ну, это уже Новый Иерусалим в явном виде — то самое, о чём говорится в конце Книги (21-я глава):

2 И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего.

3 И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их.

4 И отрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло.

Эта радостная, торжественная картина Нового Иерусалима говорит нам о том, что Страшный Суд не только страшен, а ещё торжественен и полон надежд.

Ну, и наконец последняя, Лаодикийская церковь, которой говорятся самые критичные слова.

14И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия:

15знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч!

16Но, как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих.

По-церковнославянски говорится даже грубее: «изблюю тебя из уст Моих», — как нечто противное. Казалось бы, христианин, конечно, должен быть горяч, но если он не горячий, но хотя бы тёплый, это всё же лучше, чем совсем холодный. Ведь «холоден» –  это свойство сатаны. Не зря у Данте сатана — в центре ледяного озера Коцит. Так-то так, но посмотрим, например, на апостола Павла, человека, который был страшным врагом христианства, он к христианам был (если можно так выразиться) максимально холоден, и вдруг в одночасье повернулся на 180 градусов и стал так горяч, как, наверное, ни один другой из апостолов Христа.

Это нам пример того, что легче сделать очень горячим человека очень холодного, чем человека тепло-хладного. Это тоже опыт многих из нас в нашей жизни: труднее всего с человеком равнодушным, инертным, чем с человеком пусть агрессивным против нас, даже злым, но вот такого — определённого, прямого, энергичного — проще повернуть. И его проще в том числе повернуть лицом к Богу. Это слово «тепло-хладный» (не холоден и не горяч) существует две тысячи лет. В христианской церкви это одно из самых страшных обвинений по отношению к христианину: ты тепло-хладный.

17Ибо ты говоришь: "я богат, разбогател и ни в чём не имею нужды"; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг.

18Советую тебе купить у Меня золото, огнём очищенное, чтобы тебе обогатиться, и белую одежду, чтобы одеться и чтобы не видна была срамота наготы твоей, и глазною мазью помажь глаза твои, чтобы видеть.

Золото, огнём очищенное, есть в псалмах Давида и в словах Иова: «Испытай меня — выйду как золото». В испытании это золото проявилось, очистилось, — это о мученичестве, о жертве ради Христа. Вот что Он советует приобрести такому тепло-хладному. Тут и некая ирония, потому что в Лаодикии как раз производилась знаменитая глазная мазь, но она для глаз физических, а этой церкви нужна как бы духовная мазь для глаз.

Но дальше Он говорит, что это обличение не значит, что Он эту церковь отвергает и ставит на ней крест:

19Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак будь ревностен и покайся.

20Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною.

Это утешительные для нас слова, когда мы что-то претерпеваем в своей жизни, что воспринимаем как наказание от Бога: болезнь какую-то, какую-то незаслуженную обиду или что-нибудь ещё. «Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю». И что Господь стоит у нашей двери и стучит. Всё-таки не так, что Он постучал — мы не открыли — Он ушёл. Нет, Он настойчив. Он как жених в Книге Песни Песней: жених стучит в двери невесте, пока она ему не отворит. Вот так и Господь стучит к нам в дверь.

21Побеждающему дам сесть со Мною на престоле Моём, как и Я победил и сел с Отцем Моим на престоле Его.

22Имеющий ухо да слышит, что Дух говорит церквам.

Этот престол Божий описан в 22-й главе, когда описывается Новый Иерусалим и говорится:

3И ничего уже не будет проклятого; но престол Бога и Агнца будет в нём, и рабы Его будут служить Ему.

В этой картине служат перед престолом рабы, а здесь говорится, что они рабы-то рабы, но они и друзья, и они будут сидеть вместе с Богом Отцом и вместе с Агнцем, т. е. с Иисусом Христом. На такой торжественной и оптимистической ноте кончается каждое из этих посланий всем церквам, даже наиболее обличаемой из всех Лаодикийской церкви.

 

 

 

Лекция 5. Апокалипсис. 07.04.09

 

Мы приступаем к чтению четвёртой главы Откровения Иоанна Богослова. Сначала прочтём ее целиком.

1 После сего я взглянул, и вот, дверь отверста на небе, и прежний голос, который я слышал как бы звук трубы, говоривший со мною, сказал: взойди сюда, и покажу тебе, чему надлежит быть после сего.

2 И тотчас я был в духе; и вот, престол стоял на небе, и на престоле был Сидящий;

3 и Сей Сидящий видом был подобен камню яспису и сардису; и радуга вокруг престола, видом подобная смарагду.

4 И вокруг престола двадцать четыре престола; а на престолах видел я сидевших двадцать четыре старца, которые облечены были в белые одежды и имели на головах своих золотые венцы.

5 И от престола исходили молнии и громы и гласы, и семь светильников огненных горели перед престолом, которые суть семь духов Божиих;

6 и перед престолом море стеклянное, подобное кристаллу; и посреди престола и вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади.

7 И первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лице, как человек, и четвёртое животное подобно орлу летящему.

8 И каждое из четырёх животных имело по шести крыл вокруг, а внутри они исполнены очей; и ни днём, ни ночью не имеют покоя, взывая: свят, свят, свят Господь Бог Вседержитель, Который был, есть и грядёт.

9 И когда животные воздают славу и честь и благодарение Сидящему на престоле, Живущему во веки веков,

10 тогда двадцать четыре старца падают пред Сидящим на престоле, и поклоняются Живущему во веки веков, и полагают венцы свои перед престолом, говоря:

11 достоин Ты, Господи, приять славу и честь и силу: ибо Ты сотворил всё, и всё по Твоей воле существует и сотворено.

Как видите, здесь совершенно другая интонация, совершенно другая стилистика видений по сравнению с тем, что было раньше, до этого. В первой главе тоже вещи очень необычные: Сын Человеческий, у которого голова и волосы как белая волна, и ноги как раскалённые в печи, и меч, выходящий из уст. Тут тоже, конечно, такого же типа видение, но всё-таки там мы, если можно так выразиться, только наполовину на небесах, а наполовину на земле, а здесь мы уже совсем на небесах. Должен сказать, что вся остальная часть Откровения (за исключением последних двух глав, где про Новый Иерусалим) ровно в этом стиле и написана, и там такая же примерно символика имеет место. Поэтому мы должны разобраться с этой символикой прямо сейчас, впервые с ней столкнувшись, потому что она не очень проста для восприятия. Я говорил, что значительная часть этой образности уже встречается в так называемых еврейских апокалипсисах, из которых, наверное, самый яркий — это Книга Даниила. Апокалиптическая стилистика вообще встречается в Ветхом Завете повсеместно. Вот маленький фрагмент в Книге Исход в 24-й главе, где упоминается примерно такое же стеклянное море, как здесь: «море стеклянное, подобное кристаллу». А вот что мы читаем в 24-й главе Книги Исход, в 10-м стихе: взошёл Моисей на гору Синай и с ним ещё семьдесят из старейшин Израилевых, и видели Бога Израилева; и под ногами Его нечто подобное работе из чистого сапфира и, как самое небо, ясное. Этот сапфир, как небо ясное, под ногами у Бога — это то самое море, о котором говорится здесь. Почему то же, что здесь, в такой далёкой, казалось бы, по времени и по всему остальному Книге, как Книга Исход, я об этом скажу чуть позже.

Ещё хочу прочесть очень резонирующее с тем, что мы только что прочитали, видение из шестой главы Книги пророка Исайи. Он говорит:

«1...видел я Господа, сидящего на престоле высоком и превознесённом,

(престол, как и в Откровении)

и края риз Его наполняли весь храм.

(этот храм, естественно, храм небесный)

2Вокруг Него стояли Серафимы; у каждого из них по шести крыл,

(и в Откровении у животных по шесть крыл — значит, мы понимаем, что эти «животные», видимо, и есть Исайины серафимы)

двумя закрывал каждый лице своё, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал.

(так серафимы изображаются на иконах в церквах: шесть крыльев, два вверх идут, два вниз, соответственно, закрывают голову и ноги, лицо видно, и двумя — летают)

3И взывали они друг ко другу и говорили: Свят, Свят, Свят Господь Саваоф! вся земля полна славы Его!

(то же самое, что в Откровении: честь и благодарение Богу, и тоже взывают «Свят, Свят, Свят!»).

 Можно было бы, конечно, сказать, что автор Откровения Иоанна Богослова всё заимствовал у Исайи, но это отнюдь не так просто. Я скажу чуть дальше, как это понять более глубоко. Не могу не упомянуть, что это видение у Исайи продолжается тем, что Александр Сергеевич Пушкин замечательно описал в стихотворении «Пророк»: «И шестикрылый серафим на перепутье мне явился», «И угль, пылающий огнём, во грудь отверстую водвинул». У Исайи серафим касается углём уст Исайи, чтобы уста эти очистились и уже говорили только Божии слова, но Александр Сергеевич, со свойственной ему глубиной, поглубже взял: он этот уголь не к устам, а в самое сердце принимает.

Но самое близкое, пожалуй, к тому, что мы только что прочли, и самое богатое содержанием — это начало Книги пророка Иезекииля. Он говорит в первой главе своей Книги: «...отверзлись небеса, и я видел видения Божии». Там он много чего видел:

4 …и клубящийся огонь, и сияние вокруг него,

5а из средины его как бы свет пламени из средины огня; и из средины его видно было подобие четырёх животных, — и таков был вид их: облик их был, как у человека; 6 и у каждого четыре лица

10Подобие лиц их — лице человека и лице льва с правой стороны у всех их четырёх; а с левой стороны лице тельца у всех четырёх и лице орла у всех четырёх.

11И лица их и крылья их сверху были разделены, но у каждого два крыла соприкасались одно к другому, а два покрывали тела их.

У них, как видите, четыре крыла, а не шесть, как у Исайи или в Откровении. Но это совершенно явно те же самые. Обратите внимание, что у них не каждый имеет какое-то своё лицо, а все четыре лица (тельца, орла и т. д.) есть у каждого из этих животных, в комплекте, если так можно сказать, а в Откровении они разделены. И далее у Иезекииля:

13И вид этих животных был как вид горящих углей, как вид лампад; огонь ходил между животными, и сияние от огня и молния исходила из огня.

Дальше — колёса всякие, которые идут на все четыре стороны.

22Над головами животных было подобие свода, как вид изумительного кристалла, простёртого сверху над головами их.

То же самое хрустальное море, которое в Книге Исход и в Откровении, но только там оно под ногами Бога, а тут оно в виде свода над головами четырёх животных.

26 А над сводом, который над головами их, было подобие престола по виду как бы из камня сапфира; а над подобием престола было как бы подобие человека вверху на нём...

27 ...как бы вид огня внутри него вокруг; от вида чресл его и выше, и от вида чресл его и ниже я видел как бы некий огонь, и сияние было вокруг него.

28 В каком виде бывает радуга на облаках во время дождя.

Как видите, сплошные пересечения с Откровением: и радуга, и сапфир, и престол, и этот горящий как бы человек (а на самом деле «как бы человек» — это Господь Бог, предстающий в таком символическом виде). Обратите внимание, что у Иезекииля всё время эти «как бы, как бы, как бы», это же он не зря так говорит: он этим подчёркивает, что всё, что он видит, имеет символический характер. И точно так же, конечно, в Книге Откровение.

Почему, собственно, у того, что описано здесь в Откровении, такое сходство и с Иезекиилем, и с Исайей, и с Книгой Исход? Давайте не будем всерьёз рассматривать гипотезу, что автор Книги Откровение просто взял и, как школьник у своего товарища, списал всё это у Пророков. Эта гипотеза существует, но она и смешная, и нереалистичная (если представлять себе реалии тех времён). Хотя, конечно, связь есть. Не заимствовал ли он что-то оттуда? Да, но как заимствовал? Первое, о чём хочу сказать: это сходство между, скажем, Иезекиилем и Откровением — это сходство чего? Это, возможно, означает, что они оба, эти два пророка, смотрели в небеса и видели там одно и то же, потому что в небесах всё это так и есть, поэтому, естественно, когда два разных человека смотрят в Царство Небесное, они и видят одно и то же. Это один вариант. А второй вариант, который мне кажется более вероятным, состоит вот в чём. Я говорил, что видение — это вроде сна. И когда во сне мы видим какие-то вещи, события, зрительные образы, то (это уже тривиальный факт современной психологии) эти образы на самом деле нам не показывают что-то реальное, а они символизируют нам какие-то психологические проблемные состояния, через которые мы то ли прошли, то ли находимся в них, то ли ещё будем находиться. Классический пример: когда человеку снится река, перед которой он стоит, –  это означает, что он предчувствует какие-то испытания. Прямо как в «соннике» — в толковании снов: река имеет именно такой символический смысл. Проходя через психику человека, через тайнозрителя Иоанна Богослова, который чем-то похож просто на сновидца, содержания, приходящие ему от Бога, принимают такую как бы форму (как говорит Иезекииль), форму как бы сна. Образы в этом случае — как одежда, в которую человеческая психика тайнозрителя облекает Божественное содержание. И вопрос в этом случае только в том, облекает она их так потому, что именно у него лично эти Божественные содержания принимают такие конкретные образы, попадая в душу, или, может быть, они в это облекаются потому, что, конечно же, Иоанн Богослов читал и Иезекииля, и Исайю, и Книгу Исход, и всю Библию, и, независимо от его сознания, его психика как бы автоматически использует эти привычные, хорошо знакомые ему образы, чтобы в них вложить такие родные и резонирующие с ними содержания.

А что эти содержания собой представляют — это вопрос о том, как понимать символы вообще и конкретно символический смысл этого сна. Вот пример этих многоочитых животных, которые все покрыты глазами. Это можно понимать земным образом, что они, конечно, не глазами покрыты (не бывает таких животных, которые покрыты таким количеством глаз, никому не нужно такое количество глаз), просто на них что-то такое, что тайнозрителю напомнило глаза, что выглядит как глаза. Мы можем, действительно, найти животных, покрытых такими структурами, вроде «ямочек», которые при некотором воображении можно принять за глаза. Такое толкование возможно, и оно довольно распространено. Например, здесь упоминается орёл, одно из животных имеет вид орла. В таком виде изображают самого автора Откровения Иоанна Богослова и говорят: он прозорлив, он так далеко видит духовный мир, он как орёл, поэтому его символ — орёл. И других животных можно так же понять. Скажем, то животное, у которого символ орла, значит, оно как-то очень далеко видит своим духовным зрением. Но мне кажется, что всё-таки такое толкование — это попытка наши земные аналогии «натянуть» на вещи, которые происходят совсем из другого мира, из другого слоя, из того, что мы называем Царством Небесным. Вот пример того, как это можно истолковать не в земном, а в небесном смысле, на примере тех же многоочитых животных. Что такое «очи»? Очи — это орган восприятия. Что такое «очи» у животных на небесах? Это то, чем они воспринимают Бога. Если у них очи покрывают всё их тело, это значит, что они Бога воспринимают не только частью своего тела (как у нас — два глаза, а всё остальное уже не глаза), а всем своим существом, всем своим телом они воспринимают Бога. Такая у них чуткость, восприимчивость духовная к тому, что исходит от Бога, –  к Его светам, громам, молниям и т. д. Так что животное, покрытое открытыми глазами, имеет символический смысл: как нечто противоположное духовной слепоте, это полная духовная зрячесть. Вот что символизируют эти животные. О духовной слепоте Сам Христос много говорил. Он сравнивал людей своего времени с людьми, которые сами себе закрыли руками глаза и заткнули уши. Люди нарочито слепые, умышленно слепые. Конечно, Он имел в виду не то, что они физически закрыли себе глаза и уши, он имел в виду духовную слепоту и духовную глухоту Своих современников. Ну а эти животные символизируют полную противоположность этому — духовную зрячесть, духовную соединённость с Богом, готовность к восприятию всего того, что от Него исходит. И если мы поймём это именно таким образом, то, мне кажется, мы правильно поймём не только то, что нам хотел передать Иоанн Богослов, записав это, мы большее поймём: мы поймём или, может быть, чуть-чуть догадаемся о том, что Господь Бог хотел показать Иоанну Богослову в этом видении. Это же всё было ему показано не для того, чтобы его развлечь, это не цирк какой-то из необычных, экзотических животных происходит на небесах. Это показано, чтобы понять. Мне кажется, так это и надо стараться понять. Не всё нам понятно, многое понять очень трудно, но главное — не снижать уровень понимания, не пытаться небесные видения понять на земном, таком привычном нам языке, с помощью привычных нам аналогий. Вот что собой представляет символика, которую мы видим в этой главе и которая дальше будет продолжаться.

О том, что нам в этой главе показывается не в деталях, а как бы обобщённо. Мы заглядываем в окно, через которое видно Царство Небесное. Видно устройство небесной иерархии. Видно, что там происходит у Бога. Конечно, видно не напрямую, это всё вообще не имеет реально какой-то зрительной формы. Это всё аналогии, символы, но через эти символы всё-таки показано: вот так это у Бога. Причём важно, что в этой главе показано то, что у Бога происходит всегда, как бы нормальное функционирование Царства Небесного (если так можно выразиться). Дальше, в следующих главах, уже начинается динамика, развитие некоего сюжета: семь печатей, семь труб, семь язв и т. д. И то, что в следующих главах, это уже не то, что происходит на небесах всегда, а то, что происходит на небесах именно в финале сюжета: конец времён, Страшный Суд. Это как бы кода, завершение нашего времени, в котором мы сейчас живём: как это завершение происходит на небесах, как оно там инициируется (семью печатями, семью трубами и т. д.). В сегодняшней главе этого ещё нет, тут в небесной иерархии всё происходит как обычно. Но обратите внимание: важно именно что — что-то происходит. Там громы, молнии, там пение, там двадцать четыре старца кланяются, т. е. есть какая-то динамика, идёт какой-то процесс. Происходит ли он во времени? Он не происходит в нашем земном времени, исчисляемом часами, календарями, это совершенно точно. Он происходит в вечности. Мы как-то привыкли думать, что вечность — это просто «всегда», что там может меняться? Оказывается, что это вечность, и при этом там происходит какой-то процесс, и он происходит «всегда». Что нам больше всего напоминает этот процесс? Когда мы читаем, что эти животные поют, взывают «Свят, Свят, Свят Господь Бог, Вседержитель!», когда мы видим, что двадцать четыре старца падают перед сидящим на престоле, поклоняются, полагают свои венцы, и это происходит, видимо, постоянно, повторяясь раз от раза, это неоднократное действие, — что это нам больше всего напоминает? Мне это больше всего напоминает богослужение, как оно происходит в православной церкви (не только в православной, конечно, просто мне она ближе, поэтому я говорю о ней, что знаю). Там именно так: пение, повторяющееся много раз, и в один день, и день ото дня, и всевозможные, так сказать, эволюции священников, дьяконов, и, как здесь сказано «падают и поклоняются», падание на колени и поклонение, всё это повторяется. Мы можем сказать так: самое близкое, что из нашего человеческого опыта мы можем сопоставить с этой странной динамикой, происходящей не во времени, а в вечности на небесах, — это богослужение. Можно сказать упрощённо: на небесах происходит постоянное, вечное богослужение. И земное богослужение, которое совершается в наших храмах, это ведь на самом деле просто попытка воспроизвести то небесное богослужение, как мы его понимаем, что мы о нём знаем из таких источников, как Откровение Иоанна Богослова. Но это всё-таки не просто воспроизведение, это не то, как дети играют в «дочки-матери» или в войну. Это реальная война, это реальные «дочки-матери», это реальное богослужение на земле. Мы на земле, в наших храмах, принимая участие в богослужениях, соучаствуем в небесном Богослужении. Пусть на какой-то его периферии, а всё-таки соучаствуем. Центр — там, на небесах. Но то, что у нас здесь, — это оно же, это часть того небесного Богослужения. Небеса связаны с землёй вот так, через храм, через богослужение в храме. Это не единственная, конечно, форма, как они связаны, они через душу отдельного человека тоже связаны, и есть ещё другие  варианты этой связи, но хочу подчеркнуть применительно к тому, что мы здесь читаем: небеса с землёй связаны через богослужение. В церкви иногда приходится слышать, что мы богослужением, чтением Слова Божьего — живём. И это действительно правда: наша духовная жизнь так происходит. Но небеса на самом деле тоже живы этим же. Как в нашем организме происходит пищеварение, обмен веществ, и мы этим живём (но это чисто материальный процесс), так же и на небесах происходит это таинственное Богослужение, и им небеса существуют. Если бы оно прекратилось (если такое вообразить), то небеса тоже не могли бы существовать, как не могло бы существовать наше тело, если бы в нём прекратился обмен веществ. В этой главе, пусть непонятно и символически, описывается чрезвычайно важная вещь — то, как живёт, чем живо Царство Небесное, куда, в конце концов, мы все стремимся попасть. Вот туда нам открывается окошечко.

Теперь будем читать по отдельным стихам.

1 После сего я взглянул, и вот, дверь отверста на небе.

Где у нас ещё встречается слово «дверь»? Мы читали слова Иисуса Христа, в которых Он говорит: «Я дверь овцам». Он говорит, что Он пастырь овец, т. е. нас. Он говорит, что Он – дверь овцам. Во всяком случае (Пастырь ли Он, Дверь ли Он), но смысл Его деятельности как раз в том, чтобы овец привести в Царство Небесное, т. е. сюда, в то, что описано в этой главе. Но дверь овцам, которую Христос описывает в Евангелиях, это как бы дверь из того загона, где овцы живут, а здесь это дверь в, она показана уже с небесной точки зрения.

И, вспоминая, что Христос говорит, что Он дверь овцам, мы спрашиваем себя: «Что это за дверь, которая в этой главе, отверста на небе?» Можно сказать: это Христос и есть. Через Него Иоанн видит Царство Небесное, Он открывает через Себя видение Иоанну.

…и прежний голос, который я слышал как бы звук трубы, говоривший со мною…

Этот голос — он в каком смысле «прежний»? Он описан в первой главе Откровения, там сказано: «голос Его, как шум вод многих», а в другом месте: «громкий голос, как бы трубный, который говорил: Я есмь Альфа и Омега, Первый и Последний». Это всё о Христе — Альфа и Омега, Первый и Последний, и здесь тоже этот голос, который говорит, — голос Христа.

Дальше сказано так:

…сказал: взойди сюда, и покажу тебе, чему надлежит быть после сего.

В каком смысле «взойди»? Взойди усилием духа. Взойди, если так можно выразиться, на другую ступень высоты духа. Иоанн говорил уже в первой главе: «в день воскресный я был в духе». Он уже с самого начала в духе! А здесь он ещё в большем духе (если так можно выразиться), и когда сказано во втором стихе: «и тотчас я был в духе» — имеется в виду, что он взошёл на какую-то новую ступень. Мне это восхождение по ступеням духа напоминает замечательную фразу Иосифа Александровича Бродского. Он говорил о том, что делать, если в жизни какая-то трудная, неразрешимая проблема, конфликт с каким-то человеком или ещё что-то. Он говорил так: «Взять октавой выше». Что значит – взять октавой выше? Сделать над собой духовное усилие, подняться вверх над ситуацией. Примерно такое же духовное усилие делает здесь Иоанн по призыву Христа. И восходит. И видит эту новую картину. До этого он уже видел чудесные вещи: светильники, облечённого в подир, – но это ещё всё-таки наполовину на земле, а здесь уже целиком на небесах, здесь уже «октавой выше».

В первом стихе сказаны слова: «покажу тебе, чему надлежит быть после сего», и «после сего» — это один из тех моментов, который я расшифровать не могу. Попробуем их расшифровать тремя разными способами. Можно сказать: «после сего» — после того, что показано в данный момент во время этого видения. Ведь это видение само по себе имеет определённый сюжет, показываются одна за другой небесные картины — непонятные, иногда страшные. Они следуют одна за другой, как кадры из фильма, — но это именно последовательность во времени видения. Ниоткуда не следует, что это, скажем, последовательность того, как будут развиваться события при Страшном Суде на нашей земле. И ниоткуда не следует, что именно так развиваются события на небесах, в этом непонятном нам «времени вечности» (если так можно выразиться).

Это и есть три варианта, как можно понять «после сего». «После сего» — в рамках сюжета этого видения (в этом «фильме», если можно так выразиться); «после сего» — в нашем земном историческом времени, исчисляемом календарями; «после сего» — в небесном времени, в котором совершается это Богослужение, поклонение и т.д., «во времени вечности», условно говоря. Я не могу сказать, какой из этих трёх вариантов здесь имеется в виду.

2 И тотчас я был в духе; и вот, престол стоял на небе, и на престоле был Сидящий.

Есть престол и у Иезекииля, есть престол и у Исайи. Почему именно престол? Престол — это, конечно, символ власти. Здесь престол — это символ Бога Отца, потому что в этом видении фигурируют, не названные по имени, все члены Троицы — и Бог Отец, и Бог Сын, и Бог Дух Святой. Бог Отец — это именно тот, Сидящий на престоле; Бог Сын — это Иисус Христос, Он фигурирует в виде Агнца (в следующей главе); а Бог Дух Святой здесь тоже фигурирует, например, в виде семи огненных светильников, которые горят перед престолом и которые суть семь духов Божиих. Я говорил, что нет на самом деле семи духов Божиих, есть только один Дух Святой, ипостась Божества. Почему же их здесь семь? Да потому же, почему и свет — один, а в радуге семь цветов. Это же тот же самый свет, единый, просто он так преломляется. Так преломляется в видении тайнозрителя Иоанна Богослова Единый Дух Святой. Сидящий на престоле — это как раз и есть Бог Отец. Можно спросить: почему мы именно с Отцом его ассоциируем? Потому ли, что престол — это место, где обычно сидит царь, а Бог Отец у нас ассоциируется с властью над нашим земным миром? Такая ассоциация, может быть, и правильная, но только я убрал бы из неё слово «власть». Потому что Бог — Он не царь всё-таки, Он именно Отец. Это то открытие, которое сделало христианство. Бога мы часто называем, конечно, «Царь наш небесный», но это, строго говоря, не так: Отец — то слово, которое Ему адресовано Христом, а Христос-то, наверное, знает, как надо адресоваться к Богу! Он к Нему адресуется только так: Отче. Он — Отец Его, и Он — Отец наш. Христос говорит об этом в Евангелии от Иоанна: Он Мой Отец, и ваш Отец тоже. Отец — это всё-таки не совсем власть. Это не такая власть, как власть царская. Отец — это прежде всего любовь и забота. Если мы посмотрим на любого царя, на президента, на кого угодно: чем он отличается, в первую очередь, от отца? Да, у него есть отцовская миссия — управлять, но только отец управляет с любовью и заботой, а все эти руководители человеческих сообществ управляют, как вы понимаете, и без любви, и без забот — как правило, людьми как толпой, как пушечным мясом. Я специально хочу подчеркнуть, что этот престол, который, конечно, ассоциируется с царём, не должен у нас ассоциироваться всё-таки с царской властью. Это другое. Если угодно, значение этого престола — центральное место Бога Отца во Вселенной. Есть такая икона в церкви, она называется «Спас в Силах». Там стоит сиденье в виде круглого диванчика, на нём сидит Иисус Христос, и вокруг Него множество всяких полупрозрачных видений, в том числе и животных, о которых здесь сказано. Эта икона, «Спас в Силах», рисует именно то, что описано в этой главе.

3…и Сей Сидящий видом был подобен камню яспису и сардису; и радуга вокруг престола, видом подобная смарагду.

Сплошные драгоценные камни. Яспис. Никто не знает сегодня, в сущности, что это за камень. Сардис — это, видимо, так называемый сардоникс, или сердолик (красно-жёлтый полупрозрачный камень, его в Коктебеле иногда можно найти). Смарагд — это изумруд. Эта россыпь драгоценных камней нам, конечно, напоминает о том, что будет в конце этой Книги, потому что там описывается Град небесный, Новый Иерусалим, у которого вообще вся стена и ворота состоят из драгоценных камней. Кроме того, сардис и яспис — это знаки сияния: от Сидящего на престоле исходит свет, как от драгоценного камня, и это нам, конечно, напоминает то, что сказано в первой главе о «подобном Сыну Человеческому», т. е. об Иисусе Христе: «глава Его и волосы белы, как белая волна, как снег; и очи Его, как пламень огненный; и ноги Его подобны халколивану, как раскалённые в печи». Там Христос весь светится, и Сидящий на небесах Бог Отец тоже весь светится. Свет здесь, конечно, ни в коем случае не нужно воспринимать как физический свет. Это тот самый свет, который в его сниженном, земном варианте имеют в виду, когда говорят «просвещение». Министерство просвещения ведь не лампочками нас просвещает. Этот свет наши души освещает или, как минимум, умы. Этот свет небесный — это то самое, о чём мы читаем в первой главе Евангелия от Иоанна: «В Нём была жизнь, и жизнь была свет человеков». Это свет духовный, наполняющий смыслом жизнь человека.

Этим духовным светом сияет Сидящий на небесах в реальности. А является Он в этом видении как бы сияющим физическим светом. Это и есть символизм. Здесь сказано: «радуга вокруг престола, видом подобная смарагду». Но смарагд (изумруд) ведь чисто зелёный. Что это за радуга чисто зелёного цвета? Я думаю, что эта радуга как раз многоцветная, а подобна она смарагду вот чем: она, как изумруд, блестит, переливается гранями, поблёскивает. Наша радуга, когда мы её видим в небе, не поблёскивает, а светит ровным свечением, а там она ещё и блестит. Мы дальше увидим, что там есть ещё нечто блестящее, а именно стеклянное, подобное кристаллу «море».

4И вокруг престола двадцать четыре престола; а на престолах видел я сидевших двадцать четыре старца, которые облечены были в белые одежды и имели на головах своих золотые венцы.

Что это за двадцать четыре старца? Мы сегодня, если спросим, чего бывает двадцать четыре, скорее всего получим ответ: двадцать четыре часа. И во времена Иоанна Богослова уже было это деление суток на двадцать четыре часа (оно и в Риме было принято, и на эллинистическом Востоке, в том числе и в Иудее). Значит, «двадцать четыре» — это, как мне кажется, символ полноты времени, весь часовой круг. Там, на небесах, полнота времени, т. е. вечность, которая и есть полнота времени. Она не противоположна тому времени, в котором мы живём, а это наше время, доведённое до совершенства, до идеала, до полноты.

Хотя есть и другие интерпретации двадцати четырёх старцев, например, что это двенадцать старцев из Ветхого Завета, и двенадцать старцев из Нового Завета (Данте в своей «Божественной комедии» использует именно эту интерпретацию). Но давайте мы в это особенно вдаваться не будем.

Обратите внимание, что на них золотые венцы. Что такое венец? Дальше, в 10-м стихе, они снимают с себя эти венцы и полагают их перед престолом Божиим, и они говорят в 11-м стихе: «достоин Ты, Господи, приять славу и честь и силу». Тут мы понимаем, что эти венцы — это венцы славы, и чести, и силы, которые они получили от Бога, и они Богу их возвращают. Это такой обмен славой, если можно так выразиться. Когда мы читаем Евангелие от Иоанна, прощальную беседу Христа с учениками, Он там много говорит о славе Божией, и мы видим, что, с одной стороны, Бог даёт славу Своему Сыну и через Сына даёт апостолам и вообще всем христианам, а с другой стороны, они должны Бога прославлять, т. е. Ему эту славу как бы возвращать. Ситуация почти парадоксальная. Вот что, по завету Христа, должно происходить на земле. Вообще одно из важнейших содержаний евангельской вести Христа состоит в том, что наша миссия на земле — распространять по земле славу Божию. И это дело земное, такой обмен славой с Богом, — это отражение того, что происходит на небесах, как земное богослужение — отражение Богослужения небесного. Это земное дело — своего рода диалог с Богом. Мы читали в Деяниях апостолов про Пятидесятницу, про нисхождение Духа Святого на апостолов: Дух Святой почил на их головах, светясь, прямо как эти венцы. А апостолы потом полученную от Бога славу, и честь, и, главное, силу делать своё апостольское дело отдавали Богу на протяжении всей своей не очень длинной жизни.

5И от престола исходили молнии и громы и гласы, и семь светильников огненных горели перед престолом, которые суть семь духов Божиих.

Громы, молнии, гласы — это проявление, так сказать, небесной динамики, которая в вечности происходит. Семь светильников нам напоминают о том, что в первой главе семью светильниками были семь церквей. Но там семь светильников, семь церквей — на земле, естественно, а их небесными аналогами были звёзды, которые держал в Своей руке Иисус Христос. Было противоположение: светильники — на земле, а на небесах — звёзды. А здесь Иоанн уже взошёл на новую степень духа, и он уже видит как бы прообразы этих церквей на небесах, существующие в виде тех же самых светильников, т. е. грань между земным и небесным, которая была ещё в первой главе, здесь уже стирается. Если можно так выразиться, светильники здесь — это то же самое, что было звёздами в первой главе.

6…и перед престолом море стеклянное, подобное кристаллу; и посреди престола и вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади.

Стеклянное море — то же самое, что в Книге Исайи. Между прочим, в Иерусалимском храме тоже было «море», такая огромная чаша, в которой омывались священники, она была заполнена водой, она тоже блестела и выглядела более или менее похоже на то, что описано здесь. А сделано так было потому, что всё устройство Храма было Моисеем описано по тому, что он видел на горе Синай, ему там было явлено, как устроен Храм. А Храм именно так устроен, чтобы являть в земных осязаемых формах некие аналоги тому, что происходит на небесах, и поэтому вполне материальное, осязаемое море в Иерусалимском храме — это аналог того моря, о котором здесь идёт речь.

Тут сказано, что оно «стеклянное, подобное кристаллу». Зачем добавлять, что подобное кристаллу? Стекло в те времена было мутным, они не умели делать стекло, которое блестело бы, как современная бижутерия. А кристалл, хрусталь — да, он был блестящий, переливался гранями. Здесь акцентируется на этом внимание, и «море», прозрачное, как стекло, и переливающееся, как кристалл, чем-то похоже на радугу вокруг престола, которая тоже переливается и блестит, о чём мы читали в третьем стихе.

Обратите внимание на очень важный момент: здесь сказано, что четыре этих животных — посреди престола и вокруг престола. Вы себе это вообразите, пожалуйста, расставьте их в уме. Вот сидит на кресле (престоле) кто-то, а вот четыре животных посреди престола и вокруг престола. Это как? На коленях? Представляете животных, сидящих на коленях у Бога? Там даже Агнец, который Иисус Христос, не сидит на коленях у Бога, а всё-таки стоит рядом! И мы начинаем себя спрашивать: это что за геометрия такая? Что это за пространство такое, в котором можно быть четырём животным одновременно вокруг и посреди престола? Отвечаю: потому что там, на небесах, не только время не такое, как у нас, но там и пространство тоже не такое, как у нас.

На иконе «Спас в Силах» это замечательно изображено, мне кажется, просто по наитию какому-то: вместо того, чтобы престол изображался нормально, как кресло, как трон (у нас в Оружейной палате представлены всевозможные виды этих тронов), он изображён полукруглым, так что в центре его, действительно, может что-то быть, и по сторонам тоже. Это, конечно, зрительная метафора, а главное –  содержание этих слов, которое мы должны дешифровать: в небесах время не наше (оно называется вечностью) и пространство не наше (не знаю, как его назвать, какое-то небесное пространство). Мы говорим: «Царство Небесное», –  но ясно, что это не такое царство, где, как Гоголь писал, три года скачи и ни до какой границы не доскачешь. Оно какое-то другое, по-другому устроено, там нет границ и не может быть. Как оно устроено в пространстве? Мы не знаем, но нам важно понять, что не так, как здесь, устроено Царство Небесное в пространственном смысле, не так, как земные царства.

Про животных. В русском тексте они — «животные», а в греческом тексте — «живые существа», «зоа», от слова «зоэ» — «жизнь». Это совсем не то, что «животные», мы тоже «живые существа» в этом смысле, словом «зоон» можно назвать и человека тоже. Здесь подчёркивается, что Бога окружает нечто живое, и мы дальше видим, что у этих животных есть крылья и т. д., и мы узнаём в них тех самых серафимов, которые описаны и у Исайи, и у Иезекииля, и понимаем, что эти животные — это ангелы. Выражение «живой ангел» подчёркивает, что ангел-то, конечно, духовное создание, а всё же есть что-то, что роднит его с нами. Он живой, и мы живые, хоть он и не материальный, а мы —материальные.

7И первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лице, как человек, и четвёртое животное подобно орлу летящему.

Я уже говорил о том, что здесь важно не снизить толкование таким образом, что, например, «орёл» — это тот, кто далеко смотрит. А как? Не знаю. Мне при чтении Книги Откровение часто придётся говорить: не знаю. И не мне одному. На эту Книгу написаны библиотеки комментариев, а никакого однозначного решения до сих пор нет. Но зачем же нам такая Книга, которую непонятно как толковать? Я хочу сказать по собственному опыту: мы не приходим к какому-то однозначному ответу, читая её и толкуя, но этот процесс вдумывания, всматривания в небесные видения необычайно расширяет нашу душу, он расширяет наши духовные горизонты, и в этом смысле эта Книга очень полезна.

8И каждое из четырёх животных имело по шести крыл вокруг, а внутри они исполнены очей; и ни днём, ни ночью не имеют покоя, взывая: свят, свят, свят Господь Бог Вседержитель, Который был, есть и грядёт.

Они «не имеют покоя». Что это значит? Во-первых, что они не спят, их глаза всегда открыты, и множеством открытых глаз они Бога воспринимают, впитывают Его. И ничем Ему не отвечают? Я говорил, что отношения с Богом — это всегда диалог, и даже у ангелов на Небесах это тоже диалог, потому что они на это впитывание исходящих от Него излучений, если можно так выразиться, отвечают пением, хвалой. Пение — это их дело, пение — это их роль в небесном Богослужении. Не имеют покоя их глаза (всё время смотрят) и не имеет покоя их рот (которого в физическом смысле у них, конечно, нет) — он всё время поёт. Они поют: «свят Господь Бог Вседержитель, Который был, есть и грядёт». А почему не сказано «был, есть и будет»? Казалось бы, естественнее так сказать. Это «грядёт» — это «Осанна», «Благословен грядущий во имя Господне», они, в сущности, поют «Осанну» на небесах. «Грядущий» — это то, что только ещё будет во времени, это последнее, Второе Пришествие Иисуса Христа, когда эта «Осанна» реализуется на земле. «Грядущий во имя Господне» — это Христос в Своём Втором Пришествии. И мы видим, что залог этого уже на небесах происходит и воспевается. И то, что здесь стоит это маленькое словечко «грядёт», нам намекает на некую тайну: то, что уже на небесах как бы произошло и уже воспевается, не произошло ещё на земле, но на землю постепенно изливается и на земле воплощается. Всё содержание Откровения до двух последних глав устроено в этом ключе: совершаемое на небесах когда-нибудь будет, выльется на землю и будет на земле реализовано, воплощено.

9И когда животные воздают славу и честь и благодарение Сидящему на престоле, Живущему во веки веков,

10тогда двадцать четыре старца падают пред Сидящим на престоле, и поклоняются Живущему во веки веков, и полагают венцы свои перед престолом, говоря:

11достоин Ты, Господи, приять славу и честь и силу: ибо Ты сотворил всё, и всё по Твоей воле существует и сотворено.

Я говорил, что это Богослужение есть одновременно диалог, в том числе с этими старцами, которые тоже какие-то ангелы Божии. Там, на небесах, как мы увидим, присутствуют две категории существ – ангелы и святые (святые — те, которые жили на земле и в своём духовном теле ещё до Страшного Суда попадают на небо), там они участвуют в Богослужении. Окружение Бога состоит из святых и ангелов. У Данте в «Божественной комедии» Эмпирей, который является у него центром Царства Небесного, разделён на две половинки: на одной половине — ангелы, т. е. существа не нашего мира, а на другой половине — святые, которые жили на земле, Данте многих поимённо называет. Примерно так же это устроено и здесь. Богослужение — это хор животных (которые ангелы) и старцев, которые, возможно, являются святыми (хотя здесь об этом ничего не сказано). Какие святые — которые были? Поскольку двадцать четыре — это символ полноты во времени, то если это святые, то это святые, которые были, есть и ещё будут. И они уже на небесах участвуют в Богослужении (не просто «уже», а «всегда», в вечности).

 

Лекция 6. Апокалипсис. 14.04.09

 

Прочтём очередную, пятую главу Откровения Иоанна Богослова.

1 И видел я в деснице у Сидящего на престоле книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями.

2 И видел я Ангела сильного, провозглашающего громким голосом: кто достоин раскрыть сию книгу и снять печати её?

3 И никто не мог, ни на небе, ни на земле, ни под землею, раскрыть сию книгу, ни посмотреть в неё.

4 И я много плакал о том, что никого не нашлось достойного раскрыть и читать сию книгу, и даже посмотреть в неё.

5 И один из старцев сказал мне: не плачь; вот, лев от колена Иудина, корень Давидов, победил, и может раскрыть сию книгу и снять семь печатей её.

6 И я взглянул, и вот, посреди престола и четырёх животных и посреди старцев стоял Агнец как бы закланный, имеющий семь рогов и семь очей, которые суть семь духов Божиих, посланных во всю землю.

7 И Он пришёл и взял книгу из десницы Сидящего на престоле.

8 И когда Он взял книгу, тогда четыре животных и двадцать четыре старца пали пред Агнцем, имея каждый гусли и золотые чаши, полные фимиама, которые суть молитвы святых.

9 И поют новую песнь, говоря: достоин Ты взять книгу и снять с неё печати, ибо Ты был заклан, и Кровию Своею искупил нас Богу из всякого колена и языка, и народа и племени,

10 и соделал нас царями и священниками Богу нашему; и мы будем царствовать на земле.

11 И я видел, и слышал голос многих Ангелов вокруг престола и животных и старцев, и число их было тьмы тем и тысячи тысяч,

12 которые говорили громким голосом: достоин Агнец закланный принять силу и богатство, и премудрость и крепость, и честь и славу и благословение.

13 И всякое создание, находящееся на небе и на земле, и под землёю, и на море, и всё, что в них, слышал я, говорило: Сидящему на престоле и Агнцу благословение и честь, и слава и держава во веки веков.

14 И четыре животных говорили: аминь. И двадцать четыре старца пали и поклонились Живущему во веки веков.

Сравним это с предыдущей, четвёртой главой, где мы имеем, в сущности, какое-то статическое изображение происходящего на небесах, подобное тому, что мы видим в храме на богослужении. Там что-то происходит, но происходит, как бы бесконечно повторяясь: поклоняются, поют песнь славы, животные воздают славу, честь, благодарение, двадцать четыре старца падают и полагают венцы свои перед престолом, — это картина как бы того, что нормально, постоянно происходит на небесах. Мы не можем то, что происходит на небесах, описать нашими земными словами, ближайший аналог в нашем земном мире тому, что там происходит, это богослужение. А здесь, в пятой главе, эта статическая картина кончается, и начинается сюжет, динамика развития, и вся последующая часть Книги Откровение посвящена изложению этого развития —последовательности событий, которые происходят, так сказать, и во времени, и не во времени, но в любом случае в них есть динамика, последовательность. Особенно на границе между прошлой главой и нашим чтением сегодняшним очень заметно, как статичная картина сменяется динамической. Говоря литературными терминами, кончается экспозиция и начинается сюжет. Только с этой главы он и начинается. Что в этом сюжете появляется? Сразу же появляются, можно сказать, два новых героя, которых раньше не было и которые до самого конца Книги Откровение уже будут с нами. Их роль первостепенная. Эти два героя –  это Книга и Агнец.

Что такое Книга? Она играет здесь центральную роль. Можно сказать упрощённо: это Книга Замысла Божьего. Об этой Книге многие комментаторы говорят, что она — пророчество, Книга о том, что будет дальше, до конца времён, до Страшного Суда в нашей человеческой истории. Ещё её называют «книгой судеб», которая написана у Бога, судеб всего того, что живёт на земле, грядущих судеб человеческих и исторических. Мне такой взгляд кажется слишком уж односторонним, он всего объёма образа небесной Книги, мне кажется, не вмещает. Когда мы говорим, что это Книга пророчеств, того, что будет, мы тем самым слишком уж привязываем к нашему земному времени то, о чём говорится в Книге Откровение, а когда мы говорим о том, что это Книга судеб, у нас вроде бы получается, что все судьбы заранее прописаны в этой Книге. Ну и что от нас, людей, тогда зависит? Это принципиально не так. Поэтому я бы сказал так: Книга эта — Книга, подобная Библии. То, что описано в Библии, разве история? Если бы в Библии была написана история, разве стали бы её печатать такими миллиардами экземпляров? Даже самые замечательные исторические книги (Тацит или Тит Ливий) каким количеством экземпляров печатаются? Ну, максимум сотня тысяч. Библия — это не история, Библия — это книга образцов на все века, образцов того, как устроен человек, как ведёт себя человек, как складываются судьбы отдельного человека и целых народов, и, что самое главное, как они складываются не сами по себе, каким-то естественным путём, а во взаимодействии с Замыслом Божьим о них. Вот что такое Библия. В этом смысле Книга, которая у Сидящего на небесах на престоле, подобна Библии: в ней образцы (или, говоря более точным термином, архетипы) того, что совершалось, совершается и будет совершаться на земле, на небесах и, что самое главное, во взаимодействии небес и земли. Это самое главное, потому что, как я говорил, когда мы читали первые главы, нельзя понять Книгу Откровение, не поняв того в небесной мистерии, которая совершается там, на небесах, что в ней принимают активное участие земные церкви, которые с самого начала вводятся с семью горящими свечами и семью звёздами. Небесное и земное соучаствуют в великой мистерии, которая описана в Книге Откровение. В чём же смысл этой мистерии? Само слово «соучастие» нам уже намекает: главный смысл — в соединении небесного с земным, или (говоря кратко) — в соединении Бога с человеком. Это то, ради чего Господь создал мир, то, с чего Библия начинается. И она кончается в её последней Книге, которую мы сейчас читаем, словами о том, что будет Новый Иерусалим, в котором Бог — наконец-то — обитает с человеком. В этом цель существования всего мира, то, для чего он создан, цель Замысла Божия о всём мире. Но мы, уже много прочтя и Евангелий, и вообще христианской литературы, знаем, что, собственно, соединение Бога с человеком — это Христос и есть! Он Богочеловек, в Нём соединён Бог с человеком! Да, конечно, это так, это правильно! В Нём уже дан, как в семени, образец, архетип соединения Бога с человеком, а вся остальная мистериальная история человечества, которая описана в Книге Откровение и которая разворачивается как бы за занавесом видимой нам, обычной политической истории, вся эта «невидимая история» — об этом: о том, что семя соединения Бога с человеком, данное уже во Христе, прорастает в этом мире. С этой точки зрения можно сказать: два героя этой главы и всей остальной Книги Откровение, Агнец-Христос и Книга Замысла Божия, — это одно и то же, потому что соединение Бога с человеком дано и там, и там.

Несколько слов как напоминание (я об этом уже говорил) о том, как подходить к тому, что будет разворачиваться глава за главой перед нами, начиная с этой главы. Эта Книга. Дальше она открывается, печати снимаются, чаши, трубы, и происходит много разных символических действий. Что означает эта последовательность? Это же подчёркнуто происходит именно последовательно: 1-й, 2-й, 3-й, 4-й, и т. д. до 7-го, будь то труба, будь то чаша, будь то печать. Эта последовательность не только временная (того, что будет через тысячу лет, через десять тысяч лет, через сто тысяч лет), а это последовательность, скорее, логическая. Это последовательность того, как разворачивается логика развития человечества — сначала падшего, а теперь, наконец, воскрешаемого, поднимаемого опять к соединению с Богом. И эта логика во времени может реализовываться по-разному. Она может реализовываться как логика историческая, разворачиваясь через тысячелетия. Она может реализовываться как логика не историческая, а апокалиптическая, или, точнее говоря, эсхатологическая, для которой история человечества дана уже не так, как она дана нам в виде разворота во времени: вот прошлое, которое мы знаем, а вот будущее, которого мы не знаем. «Эсхатологическая история» уже дана как бы сразу, и для нас даже не столь важно, как она будет разворачиваться во времени, сколь то, что мы заранее знаем её конец — Страшный Суд, новое небо, новая земля — то, что описано в конце этой Книги. Но есть и третий, может быть, самый важный для нас вид истории, прототипом которого является то, что описывается здесь, — это история развития души человеческой. В душе человеческой тоже происходят такие же процессы, в ней тоже может прорастать Христово семя, которое посеяно в нашу душу. Это нам важно не упустить. Образы этой Книги такие небесные, такие величественные, нам даже трудно вообразить, что что-то подобное может происходить в нашей душе. Но есть по крайней мере один человек, который именно так прочёл эту книгу, — это знаменитый психолог, философ и богослов Карл Густав Юнг, который образы Книги Откровение привязал к тому, что происходит в психике, т. е. в душе обычного человека. Я немножко скажу об этом при чтении этой главы, а дальше буду по мере нашего продвижения говорить об этом больше.

Итак, важно понять, что то, что здесь дано как бы в развороте во времени, что показывается тайновидцу Иоанну Богослову (а ему именно показывается, он не сам придумывает писать в такой последовательности), — ему Господь потому именно так это показал, одно за другим, что в этой последовательности есть какой-то смысл. Это примерно то же самое, что происходит, когда мы видим сон: мы не управляем тем, как он разворачивается перед нами, это нам дано. Вот так же и тут: это видение тайновидцу Иоанну Богослову дано в виде последовательности, разворота сюжета, который он видит. Сюжетная последовательность, которая в этой Книге дана как архетип, показана в ней реализующейся как последовательность временная. Это может сбивать с толку и приводить к тому, как, по большей части, эту Книгу и читают: как предсказание будущего, вначале это, потом то, потом ещё что-то. А на самом деле эта последовательность реализуется, если можно так выразиться, в священном времени, в небесном времени, — там, на небесах, где нам всё это показывается, где только и существует Страшный Суд. Потому что Страшный Суд и конец времён — это не земное. Это на небесах начинается, и на землю уже как результат, если так можно выразиться, выливается.

И, наконец, последнее, очень важное: эта сюжетная последовательность может реализоваться в личном времени нашей жизни. Есть одна вещь из этой Книги, от которой точно никому из нас не убежать, которая точно будет реализована в личном времени нашей жизни, — это наш личный страшный суд, который с нашей смертью наступит, и мы будем судимы, это уж точно. Эта Книга нам показывает, как к этому страшному суду приходят, с чем, — даже не в смысле времени, а через какие этапы к нему приходят. К финалу можно через разные этапы прийти (кому-то голову топором пробьют, кто-то тихо умрёт от рака, кто-то ещё как-то). Книга не об этом говорит, не об этой последовательности, а о последовательности духовной: как человек подходит и с чем к своему страшному суду. Нам бы это попытаться вычитать из Книги Откровение.

Итак, три времени — историческое, священное и личное — как бы закодированы, зашифрованы в этой Книге.

Теперь давайте попробуем разобрать все 14 стихов, которые мы прочли, один за другим.

1 И видел я в деснице у Сидящего на престоле книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями.

В этих коротких строчках масса того, что надо понять, масса образов. Обратите внимание, что в первом же стихе — Книга в деснице, т. е. в правой руке. Почему «правая рука»? Правая рука — это рука действия, это то, чем мы делаем, а здесь, поскольку Сидящий на престоле — это Бог, это символ того, что Бог делает. И это важно для понимания того, что такое Книга в руке Всевышнего. Мы обычно считаем, что книга — это то, что мы читаем, в голову себе как-то пытаемся поместить её содержание. Эта Книга не такая. Эта Книга не столько информация, не столько даже чтение, сколько действие. Я говорил, что эта Книга — это Замысел Божий о мире. Но этот Замысел Божий — не что-то, что мы должны понять и сказать себе: «Ага, вот я понял Замысел Божий о мире! Как прекрасно!» Совершенно не о том речь. Эта Книга предназначена, если можно так выразиться, для участия в ней. Я приведу такую аналогию (может быть, несколько сниженную) из нашего времени. Эта Книга подобна компьютерной игре, где тоже какие-то тексты выводятся на экран, излагается сюжет, предлагается: нажми такую кнопку, нажми другую, — но если вы в эту игру не играете, что толку читать, что там на экране написано? Так же и эта Книга. Она книга действующая, Замысел Божий действующий, а не такой, который описывается, как в обычной книге: сначала то, потом это, потом ещё что-то. Это не такая Книга. Это совершаемый Замысел Божий, поэтому эта Книга — символ. Она символ не только того, что можно записать человеческими словами, а символ всего того, что записано природой вокруг нас, символ того, что записано историей всего человеческого рода (и даже ещё до человечества). Она, наконец, символ того, что написано на скрижалях нашей души. И это всё Книга символизирует, таков Замысел, который, конечно, надо понимать, но в котором и надо действовать тоже.

Как представить себе эту Книгу? Когда мы слышим слово «книга», мы себе представляем ее в виде того, что называется «кодекс» (словами того времени, когда было написано Откровение Иоанна Богослова). Та Книга, которая здесь, — это, скорее всего, свиток (как сказано ещё у пророков: «В свитке книжном написано обо Мне»), который надо разворачивать. Мы понимаем, что то, что написано в свитке, разворачивается, проецируется во время, потому что время —это тоже некая разворачивающаяся линия. Но значит ли это, что то, что написано внутри свитка, это некая временная последовательность? Совершенно не обязательно. Она может туда-сюда перескакивать во времени, или вообще быть не о времени, а о чём-то другом, не представлять собой последовательность каких-то событий. Поэтому многие очень умные толкователи допускают естественную ошибку, воспринимая этот свиток, эту Книгу только как разворачивающуюся во времени. Не только. Кроме того, в те времена каждый понимал, что свиток разворачивается не сам, его надо развернуть, нужно действие, и только тогда ты можешь его читать. Это тоже символ того, что свиток Божьего Замысла без участия нас, людей, не развернётся сам во времени, его нужно развернуть, нужно наше соучастие в этом.

Здесь, конечно, самая яркая деталь — семь печатей, которыми свиток запечатан. Многие пытались нарисовать, как и куда на свитке прилеплены семь печатей. Это, я думаю, пример, так сказать, аллегорического, несколько наивного подхода к символике Книги Откровение Иоанна Богослова. Понятно, что семь печатей — это семь тайн, они нечто обозначают, это шифр в шифре в шифре. Когда один шифр зашифрован, а потом результат другим шифром зашифрован, а тот шифр в свою очередь и т. д.— насколько это всё сложно расшифровать! Но семь печатей — это ведь не просто шифр, который нужно расшифровать, чтобы понять. Этот свиток — это Книга действия. Значит, печати надо сорвать и войти внутрь того, что за ними. Каждая печать — это какая-то критическая точка во взаимодействии читающего эту Книгу (а «читающий» — это всё человечество) с Замыслом Божиим, в этой Книге содержащимся. Снятие печати означает не просто «понять», это означает что-то сделать, это означает пройти какое-то испытание. Понимая, что снятие печатей — это испытание, которое требует определённых качеств, мы понимаем, почему дальше говорится о том, что никто не смог этого сделать. В нашей личной жизни это нам хорошо знакомо: точки испытания, когда нам нужно через что-то пройти, чтобы наша жизнь дальше развивалась соответственно Замыслу Божьему.

Одна из самых первых печатей, которые мы в своей жизни снимаем, далеко не седьмая, может быть, вторая или третья, — это приход к Богу, например, крещение. Каждый, кто прошёл через этот этап уже взрослым, знает, что это трудно, что это «точка испытания»: надо напрячься, чтобы через неё пройти. И есть масса людей, которые не находят в себе силы, чтобы это испытание пройти, не находят в себе силы сорвать эту печать со своей жизни, и поэтому то, что за этой печатью дальше в их жизни кроется, что Бог задумал о них, они никогда не узнают, не сорвав этой печати. Так эти печати надо понимать: не только понимание, и действие. Надо суметь пройти, а не только понять. Но мы, конечно, можем себя спросить: а что это Господь так зашифровал Свой Замысел (семью печатями) и столько поставил барьеров (семь) на пути к тому, чтобы нам в нём участвовать? Зачем это? Нельзя ли было как-то попроще? Ответ таков: это не Господь зашифровал. То, что книга Замысла Божьего запечатана от нас, – это эффект общего падшего состояния нашего мира, удалённости мира от Бога. Мы, если можно так выразиться, забыли язык, на котором эта Книга написана, — язык, на котором (фигурально выражаясь) Адам говорил в раю, и поэтому тот язык для нас уже именно что «за семью печатями» — зашифрован. И как жить по-Божьи — как жил Адам в раю и как будут жить потом в Новом Иерусалиме спасённые, — мы тоже забыли, как это делается, мы это уже просто не умеем. Вот откуда эти семь печатей, семь барьеров. Мы от Бога удалились, если можно так выразиться, как за семь горных перевалов. Теперь нам, чтобы вернуться к Нему, надо семь перевалов пересечь, а они высокие, трудные, покрыты снегом и льдом. На них и погибнуть можно.

Ещё важная сторона того, что говорится об этой Книге в деснице Сидящего: она написана «внутри и отвне». Многие комментаторы говорят о том, что Замысел такой богатый содержанием, что он не умещается на одной стороне свитка, его уже на двух нужно писать. Действительно, в те времена такое бывало: писали на двух сторонах свитка, хотя это было редким явлением. Но, мне думается, здесь более глубокое содержание. Дело в том, что всё существующее на нашей земле имеет внутреннюю сторону и внешнюю, сторону видимую и сторону невидимую. Когда мы говорим о том, что небеса проповедуют славу Божью, или когда в 103-м псалме мы читаем, как всё существующее на земле восхваляет Господа самим своим существованием, мы понимаем, что за тем, что нам видно за окном, есть невидимое — есть Бог. Есть Замысел Божий обо всём, из-за чего это всё и существует. Мы понимаем, что есть видимое и невидимое в нашей обычной жизни. Но, может быть, важнее нам понять другое: что внутри нас тоже есть этот книжный свиток, у которого есть видимая сторона и невидимая. Видимая сторона — это то, что мы знаем о себе. Мы видим, знаем о себе, что Господь дал нам такие-то таланты, такие-то недостатки, и со всем этим мы должны нашу жизнь прожить, построить её, по возможности, в согласии с Замыслом Божиим. Это то, что дано нашему сознанию, пониманию. Есть и невидимая сторона, которую современная психология называет «подсознательное», — это то, чего мы о себе не знаем, чего мы в своей душе не видим, а что, тем не менее, там есть. И там, на этих невидимых скрижалях нашей души, тоже написан Замысел Бога о нашей личности, он там тоже есть, хотя мы, может быть, даже не подозреваем о его существовании. Есть и то, и другое. Но и внешняя, и внутренняя стороны свитка об одном и том же.

Ну, и наконец, последнее, что я хотел сказать по поводу этой Книги из видения. Я не зря так долго о ней говорю, потому что это центральное место. Если мы с этой Книгой не разберёмся, то дальше просто ничего не поймём. Книга эта запечатанная. А где-нибудь ещё у нас есть книга в Апокалипсисе? Ответ очень простой: сам Апокалипсис — это книга, книга запечатанная, ровно как та. Она «запечатана» в том плане, что Апокалипсис очень труден для понимания. Человечество мучается уже две тысячи лет, чтобы понять эту Книгу возможно полнее, я бы сказал, мучается с переменным успехом: что-то мы, конечно, понимаем, но гораздо больше не понимаем. То, что Апокалипсис об этой Книге в деснице Сидящего пишет, притом что он сам в каком-то смысле такая Книга и есть, — это отражение фундаментальной идеи, которую до нас автор хочет донести. Эта идея начинается с рассказа в первых главах о церквах, которые являются соучастниками происходящего на небесах; они — семь светильников, которые горят на земле, и они же — семь светильников, которые горят на небе перед престолом Божьим. То, что вверху, и то, что внизу, отражаются друг в друге и являются соучастниками единого Божественного Замысла. Именно потому, что то, что вверху, отражается в том, что внизу, Иоанн Богослов, который пишет об этой таинственной Книге с семью печатями, сам пишет книгу с семью печатями. Волей-неволей в ней он отражает то, что происходит там, на небесах. Он сам, как мне кажется, это чувствует и понимает, потому что в самой первой главе, в девятом стихе, он о себе говорит так: «Я, Иоанн, брат ваш и соучастник в скорби и в царствии». Скорбь — это то, что происходит на земле, земные трагедии, которые есть и особенно которые будут, они описаны в Книге Откровение. Но и в Царствии Небесном он тоже соучастник, Иоанн, соучастник неба и земли. Небо и земля — соучастники в едином Замысле Божием, который и воплощён в этой Книге (я намеренно не уточняю — в той, которая в руке Сидящего, или в Откровении). Хочу подчеркнуть: воплощён, а не описан, –  Книга эта и есть Замысел Божий.

Без такого долгого комментария к первому стиху я не мог обойтись. Читаем дальше.

2И видел я Ангела сильного, провозглашающего громким голосом: кто достоин раскрыть сию книгу и снять печати её?

3 И никто не мог, ни на небе, ни на земле, ни под землёю, раскрыть сию книгу, ни посмотреть в неё.

Слово «достоин» ключевое. Потому что через это слово мы как бы получаем ключ, вход в тайну: зачем вообще Христос пришёл на землю. Зачем нужно было Богу воплощаться в человеческом теле и в человеческой душе, и мало того, что воплощаться, ещё и взойти на крест и потом воскреснуть. Вся эта сложная драма для чего, почему? Ведь Бог и так (как нам показывает Ветхий Завет) властвует над всей земной жизнью, зачем же нужно было всё это? Затем, что без этого Замысел Божий просто не мог бы реализоваться. Потому что Замысел Божий предполагает соучастие земли в воплощении Замысла Божьего, а земля — не может, земля падшая, отпадшая от Бога (я говорю не только о нашей земле как о планете, а вообще обо всём материальном мире, отпадшем от Бога). Она не может соучаствовать в этом Замысле, и в результате Замысел не исполняется. И Книга остаётся запечатанной, т. е. Замысел остаётся нереализованным. Естественно, Бог как бы не может это так оставить (извините за такое земное выражение), и поэтому Он, за неимением никого, достойного в этом падшем мире соучаствовать в Замысле Божьем, посылает Себя в человеке для того, чтобы открыть земле эту возможность — соучаствовать. Он, в соединении с человеком, эти печати открывает, и начинается соучастие человека в Замысле Божьем. Я не хочу сказать, что соучастия не было до Христа. Но оно было только в том плане, что оно вело к Христу, это одна и та же тропинка, одна и та же дорога, она начинается с Авраама и ещё раньше, и всё равно — это та же дорога, проходящая через Христа. Это как раз и есть причина того, что нужно было Христу явиться на земле, и это смысл Его явления.

В третьем стихе мы прочли: «никто не мог... раскрыть сию книгу, ни посмотреть в неё». Автор обращает наше внимание на то, о чём я сказал вначале, — что эту Книгу невозможно посмотреть, случайно заглянуть, что-то прочесть, что-то понять и с этим удалиться. Так не получится. В этой Книге, в Книге Замысла Божьего, можно только соучаствовать, быть полноценным участником. Мне вспоминается в связи с этой темой о людях как о соучастниках Замысла Божьего знаменитый монолог Гамлета, но только написанный не Шекспиром, а Пастернаком в стихах к роману «Доктор Живаго», который начинается словами: «Гул затих. Я вышел на подмостки…». Его замечательно исполнял Высоцкий в Театре на Таганке. Там есть такие две строчки: «Я люблю Твой Замысел упрямый / И играть согласен эту роль». В каком смысле Замысел —«упрямый»? Он упрям, как резина, на которую вы нажмёте, а она опять выпрямляется. Мы всё время пытаемся как-то искорёжить, деформировать Божественный Замысел о мире, а он всё выпрямляется и выпрямляется опять, его невозможно деформировать, он, в этом смысле, упрям. Мы, люди, может быть, делимся на тех, кто пытается этот Замысел искорёжить, и тех, кто «играть согласен эту роль». Здесь, по этим стихам Откровения (они тоже стихи, они так и называются —1-й стих, 2-й стих) получается так, что в падшем мире просто нет «согласных играть роль», которую Бог написал для нас, людей. Как нет? А святые и прочие? Без Христа – нет. Со Христом — есть. И даже до Христа — есть, потому что Христос будет когда-то. А вот без Христа — нет. В этом смысл явления Христа в мир. Потому что без Него как бы вообще само сотворение мира оказывается бессмысленным.

Читаем дальше.

4И я много плакал о том, что никого не нашлось достойного раскрыть и читать сию книгу, и даже посмотреть в неё.

О чём плакал тайнозритель? Знаете, ведь у нас тоже, наверное, бывает такое. Нам во сне что-то приснится, и мы плачем от горя, от ужаса — мало ли от чего мы можем плакать! А Иоанн почему плачет здесь, видя это видение? Он плачет от безнадёжности, от того, что впервые в этом видении он осознал глубину падения человека, осознал, насколько человек удалён от Бога, и ему кажется, что это безнадёжно, непоправимо, что при такой дистанции, когда семь печатей отделяет нас от Бога, мы уже никогда к Богу не вернёмся. Но в следующем стихе…

5…один из старцев сказал: не плачь.

Почему «не плачь»? Потому что всё безнадёжно было бы, если бы не — что? Если бы не…

…лев от колена Иудина, корень Давидов, победил, и может раскрыть сию книгу и снять семь печатей её.

Если бы не Христос, то всё было бы вот так безнадёжно. Должен сказать, что по моему личному ощущению, самое главное, что принёс Христос к нам в мир и что было ключом к тому, чтобы столько тысяч человек под угрозой своей жизни принимали христианство в первые времена, — это то, без чего люди не могут жить, они готовы отдать свою жизнь за то, чтобы сохранить это. Это надежда. Надежда — это ощущение смысла существования, ощущение того, что наше существование не бессмысленно, не безнадёжно, что мы не просто все распадёмся и превратимся в пыль телесно и душевно. Вот это Он принёс. Дал надежду, снял эту безнадёжность.

Говорит это именно старец. Почему старец, а, допустим, не одно из животных, своего рода ангелов в виде животных? или другие ангелы? («Тьма» — это десять тысяч, т. е. ангелов — сотни миллионов, а «тысячи тысяч» должны с этими миллионами складываться или умножаться на них; если умножаться, тогда это сотни триллионов — вот сколько ангелов на небесах.) Почему кто-то из них не мог этого сказать? Потому что, в отличие от всех этих небесных тварей (в смысле — сотворённых), старцы — это люди, попавшие на небеса, святые. Это такие же люди, как мы с вами. И не обязательно люди, которые на небесах, потому что они уже когда-то проявили праведность. Нет, это люди, которые были, которые есть и которые будут. Я говорил о том, что двадцать четыре старца, как круговой циферблат часов, показывают всю полноту времён. Святые всех времён символизируются этими двадцатью четырьмя старцами. Но святые, хоть и на небесах, — бывшие люди, бывшие земные, и поэтому именно они ссылаются на земную генеалогию Христа Спасителя: «лев от колена Иудина, корень Давидов». Корень — значит, произросший от корня Давида. Мы читали в генеалогии Христа, что Он по плоти потомок Давида. Но можно ведь сказать и по-другому: Христос — духовный корень Давида, корень, от которого произрос сам Давид. Когда мы читаем псалмы, я практически каждый раз говорю о том, что в Давиде, в его псалмах незримо присутствует Мессия Христос. И сам Давид в каком-то смысле есть такой образ Христа, несмотря на все свои проблемы, падения, недостатки.

Здесь сказано, что лев, корень Давидов, победил. Кого или что Он победил? Короткий ответ на этот вопрос: Он победил дьявола. Он победил смерть, которую воплощает дьявол. Он победил, говоря шире, тех, о ком апостол Павел говорит греческим словом «космократы», которое звучит, как будто из какого-то фантастического фильма, — «владык мира», начальников мира сего, земного, горизонтального мира Он победил. Он, и только Он смог победить, потому что мы этого не можем. Весь наш падший мир лежит, в общем-то, во власти дьявола. И хотя дьявол в этом мире —князь самозваный (его сюда никто не приглашал), князь незаконный, тем не менее, его власть над нашим миром очень реальна, очень сильна, и я думаю, каждый из нас это знает. Христос его победил. Победил в первую очередь Собой, в Себе, в духовной сфере — на том поле битвы, которая происходит внутри Самого Христа. В Евангелиях это описано дважды: первый раз как искушение Христа дьяволом, а второй — как Его Гефсиманское борение. Борение с кем? Да с дьяволом борение! Здесь, мне кажется, это имеется в виду под словом «победил». То, что ответ на вопрос «а где же достойные? нет достойных» — это Агнец, т. е. Христос (здесь Он ещё только показывается как «лев от колена Иудина», а в следующем стихе уже как Агнец), — это открытие, которое даже не здесь сделано, а ещё в Ветхом Завете. Открытие состоит в том, что Мессия (а после Нового Завета мы этого Мессию знаем по имени — Иисус, Иисус Христос) —непременный участник всей истории мира, что невозможно вообразить себе такую историю мира, в которой не было бы Мессии, потому что тогда не было бы этого мира, тогда не было бы истории. В изначальный Замысел Бога о мире, с которого Библия начинается, уже входит появление этого соединительного звена между Богом и человеком, которое евреи назвали Помазанником, Мессией. Именно это имел в виду автор Откровения Иоанна Богослова в своём Евангелии, когда он начинает его со слов:

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог,

через Него всё начало быть, что начало быть,

без Него ничто не начало быть, что начало быть…

Об этом и речь: без Мессии мир не был бы сотворён, потому что он был бы бессмыслен без Мессии, он так и остался бы оторванным от Бога семью печатями отдаления от Бога.

Читаем дальше.

6И я взглянул, и вот, посреди престола и четырёх животных и посреди старцев стоял Агнец как бы закланный, имеющий семь рогов и семь очей, которые суть семь духов Божиих, посланных во всю землю.

Много важного в этом коротком стихе. Первое: «как бы закланный». Это слово «как бы» в Библии встречается далеко не в первый раз в подобных же видениях. Оно встречается как минимум в двух видениях, о которых я говорил, — у пророка Иезекииля и у пророка Даниила, причём там это акцентируется, несколько раз повторяется: как бы, как бы, как бы. Почему «как бы»? Сегодня это слово — паразит (по телевизору его повторяют каждые пять минут), а здесь нет, оно имеет глубокий смысл: это «как бы» означает, что это символ — то, что Он, Агнец, как бы заклан, т. е. зарезан (может быть, у него рана на шее, или ещё что-то, или кровь сочится). Это символ распятия и воскресения Христа, Он, Агнец, хотя и зарезанный, а всё-таки живой опять. Об этом, между прочим, говорит пророк Даниил в своём пророчестве о Мессии: Мессия будет убит, и не будет. С Агнцем именно так: он как бы зарезанный и одновременно не зарезанный, зарезанный, но живой. Это ссылка на Иисуса Христа.

Агнец странный такой: у Него семь рогов и семь очей. Что такое рога? Ну, во-первых, рога — это, конечно, символ силы, это то, чем можно забодать. Но слово «рог» имеет и второй смысл в библейском словоупотреблении. «Рог жертвенника» — это такой выступ, за который можно было ухватиться, и никто не имел права оттуда тебя оторвать, чтобы убить, т. е. это «рог спасения», очень часто в Библии встречается такое выражение. Эти рога Агнца — это «рога силы», силы спасающей, и поэтому мы вспоминаем, что первый эпитет Христа — Спаситель.

Есть рога, их семь, и есть очи, их тоже семь. Рог — орган действия. А что такое очи? Очи — орган созерцания, восприятия. И это нас опять возвращает к аналогии между Агнцем и Книгой: Книга, которая есть что-то, что нужно прочесть, т. е. понять, воспринять, и Книга, которая есть действие, в котором надо принять участие. Вот так и этот Агнец: в Нём созерцающая сторона (очи), и в Нём действенная сторона.

Агнец — это один из первых символов христианства, потому что Сам Христос сказал о Себе: «Я пастырь добрый», — и говорил о том, что Он как добрый пастырь готов за заблудшей овцой идти далеко, потом взять её на плечи и нести назад, к стаду. Первое изображение Христа в римских катакомбах — это именно изображение такого Пастыря с овечкой на плечах. Но там Христос — Пастырь, а овечка —люди, а здесь получается, что Христос — Овечка. Это как? Это не означает, что Христос не Пастырь, Он и Пастырь, и Овечка одновременно, потому что Христос — и Бог, и человек. Он, имеющий Божественную природу, в силу этой природы — Пастырь. И Он, принявший на себя человеческую природу, в силу этой природы такая же Овечка, как мы с вами. Это важно понять: соединение небесного и земного во Христе означает, что Он не удалён как-то возвышенно и торжественно на небеса, далеко от нас (как Сидящий на престоле). Он соединён с нами, в том числе соединён с нами и в нашей слабости (не во грехе, но в слабости человеческой), и поэтому такой парадоксальный образ Христа: овца, агнец, существо нежное и уязвимое, и, тем не менее, с силой (с рогами). Но тут всё парадоксально, в этой Книге.

Здесь сказано, что Его семь очей есть семь духов Божьих. Мы, конечно, вспоминаем о том, что семь духов уже упоминались — это духи тех самых семи церквей, с которых начинается Книга. То, что здесь сказано, что эти семь духов Божиих посланы во всю землю, нас опять возвращает к этим церквам: эти церкви, реальные церкви, реальные общины, имеют небесный корень. Этот корень — их духи, которые посланы на землю к нам и воплощены в этих церквах. Церкви — носители Духа Божия.

7И Он пришёл и взял книгу из десницы Сидящего на престоле.

8И когда Он взял книгу, тогда четыре животных и двадцать четыре старца пали пред Агнцем, имея каждый гусли и золотые чаши, полные фимиама, которые суть молитвы святых.

Это тоже символ: фимиам —это благовонные воскурения, и сегодня говорят в церкви, что наша молитва поднимается к Богу, как такое воскурение. Но обратите внимание вот на что: эти самые животные и двадцать четыре старца только что падали перед Сидящим на престоле, Который символ Бога Отца, Бога Израиля, а тут они точно так же падают перед Агнцем. Что это означает? Это очень важный богословский момент: Агнец и Сидящий на престоле фигурируют в этом видении как два отдельных образа, но они, в сущности, в существе, одно и то же — две грани единого Божества: Бог Отец, Сидящий на престоле, и Бог Сын, Христос, Агнец. И поклоняются Агнцу старцы, т. е. святые земные, вознесшиеся на небеса. Это понятно. Но поклоняются и животные (род ангелов), и поклоняются, как мы дальше видим, и сами ангелы. Кому, кроме Бога Отца Небесного, могут поклоняться небесные существа, которые ничего общего с землёй не имеют? Они поклоняются соединению небесного с земным в Иисусе Христе, в Агнце. Это очень удивительно для людей того времени (мы-то к этому уже привыкли и не удивляемся) — что человеческому существу (точнее, имеющему в Себе человеческую природу) могут поклоняться такие чистые небесные существа, как ангелы. В Послании к Евреям так и сказано: не много умалён Христос перед ангелами. Это можно понимать и как «не умалён», и как «сначала немного умалён, а потом намного вознесён над ангелами». Поэтому перед Ним падает всё на небесах, поклоняясь Ему.

9И поют новую песнь, говоря: достоин Ты взять книгу и снять с неё печати, ибо Ты был заклан, и Кровию Своею искупил нас Богу из всякого колена и языка, и народа и племени

Обратите внимание на «новую песнь». До этого песнь была в четвёртой главе, там совершалось своего рода Богослужение, которое включало в себя песни, как оно включает их в современных церквах, и это замечательная песнь, но теперь начинается новая песнь. И мы невольно вспоминаем о том, что сказано в конце Книги Откровение о «новом небе и новой земле». Понятно, что земля там новая, потому что того зла, которое есть на нашей теперешней земле, там не будет. Но что такое «новое небо»? Здесь, в этой новой песне, мы видим как бы ключик к тому, что такое новое небо. Соединением Бога с человеком кончаются не только все ужасы, которые на земле творятся, кончается и (если можно так выразиться) старое небесное Богослужение, и начинается новое, новая песня. Меняется не только земля, меняются и небеса, т. е. Замысел Божий включает изменение, в каком-то смысле, не скажу, что Самого Бога, но всей небесной динамики, небесной мистерии: она принципиально меняется, и небо становится новым.

Здесь сказано: «достоин Ты взять книгу и снять с неё печати, ибо Ты был заклан, и Кровию Своею искупил нас Богу». В Послании к Евреям сказано, что всё очищается и освящается только кровью, а здесь мы видим, что печати, разделяющие Бога и человека, снимаются только кровью. Или можно сказать так: трагедия этих печатей, трагедия падения всего мира, которая описана в самом начале Библии, преодолевается трагедией Креста, трагедией добровольного кровопролития, жертвоприношения Себя. Это и есть тот самый главный секрет, почему никто не достоин, а Агнец Христос — достоин. Он — единственный, Кто это сумел.

Читаем дальше.

10…и соделал нас царями и священниками Богу нашему; и мы будем царствовать на земле.

Кто это говорит? Это говорят, конечно, в первую очередь двадцать четыре старца (у них золотые венцы — символ царей). Когда они будут царствовать на земле? Сейчас, т. е. пока земля ещё старая? Нет, это вряд ли, мы ничего подобного не видим. Потом, после Страшного Суда? Но тогда и земля будет совершенно новая, это будет Новый Иерусалим, где обитает Бог с человеками, и никаких других царей, кроме Бога, там нет и быть не может. Когда же будут царствовать старцы? Есть в конце Откровения упоминание о коротком периоде, всего лишь тысяче лет, так называемом «тысячелетнем царстве» перед Страшным Судом, — вот тогда, видимо, и будут эти двадцать четыре старца (святые, праведные) царствовать на земле, управлять землёю. Мы, когда до этого дойдём, будем подробнее говорить об этом «тысячелетнем царстве».

11И я видел, и слышал голос многих Ангелов вокруг престола и животных и старцев, и число их было тьмы тем и тысячи тысяч,

12которые говорили громким голосом: достоин Агнец закланный принять силу и богатство, и премудрость и крепость, и честь и славу и благословение.

13И всякое создание, находящееся на небе и на земле, и под землёю, и на море, и всё, что в них, слышал я, говорило: Сидящему на престоле и Агнцу благословение и честь, и слава и держава во веки веков.

Обратите внимание на то, что в словах «достоин Агнец закланный принять силу и богатство, и премудрость и крепость, и честь и славу и благословение» называются семь свойств, а семь —знак полноты. Это полнота свойств Божьих. Достоин Агнец Иисус Христос принять на Себя всю полноту свойств Божьих, это опять своего рода Троическое богословие, единосущность и равенство Христа, Сына Божия, и Отца, Бога Израилева, Который здесь изображается в виде Сидящего на престоле. Это тоже «песнь новая», она совсем новая, потому что всякое создание поклоняется уже не только Богу Отцу, Сидящему на престоле, но и Иисусу Христу, Сыну, Который несёт в Себе частицу человека. Это, конечно, что-то такое, что до христианства, в иудаизме, было немыслимо. «Всякое дыхание да хвалит Господа», – сказано ещё до Христа, в конце Книги Псалмов. Здесь можно сказать: «Всякое дыхание хвалит Господа», – и этот Господь — это уже Бог Израиля и Иисус Христос, соединённые вместе.

Ну, и, наконец последнее.

14И четыре животных говорили: аминь. И двадцать четыре старца пали и поклонились Живущему во веки веков.

Кто этот «Живущий во веки веков»? Ведь не сказано «Сидящий на престоле», а сказано именно так: «Живущий во веки веков». Этот Живущий — Один, и в Нём, как мы видим из всего предыдущего, соединены Отец и Сын, Сидящий на престоле и Агнец, это их единство. Всё вместе. Когда мы говорим такую сложную формулировку из Троического богословия, что Бог — един в трёх Лицах, одновременно и един, и троичен, — это, конечно, трудно понять по-нашему, по-земному. И здесь говорится, в сущности, о том же: что Живущий этот един, Он в единственном числе, и Он в Себе содержит и Сидящего на престоле Бога Отца, и Бога Сына (Агнца). Зная современное Троическое богословие, можно спросить: но есть же третий — Дух Святой, Он тут где? Здесь, конечно, упоминается о Духе в виде семи духов Божьих (которые на самом деле семь граней единственного Духа Святого), но, как мне кажется, дело в другом. Книга начинается со слов «Я был в духе в день воскресный». Тайнозритель, который это пишет, был в духе, и он говорит изнутри духа, он как бы смотрит на эту небесную сцену «из Духа». Как мы, глядя своими глазами, из своего тела, видим то, что вовне, и не видим того, что внутри, так и тайнозритель: он говорит в Духе (им говорит Дух), и этот дух ему диктует образы не Себя Самого, а Своих двух других ипостасей — Бога Сына и Бога Отца. Поэтому можно сказать, что Дух тоже здесь присутствует как «фигура умолчания», как тот, кто пишет это Откровение, потому что его не сам же Иоанн пишет, не из своей головы пишет, не он это придумал — это Дух им и пишет, Он так, незримо, Третьим присутствует в небесной сцене вместе с Богом Отцом и Богом Сыном.

 

Лекция 7. Апокалипсис. 21.04.09

 

Мы переходим к чтению шестой главы Откровения Иоанна Богослова. Эта глава неразрывно, без всякого зазора продолжает предыдущую пятую главу. В пятой главе мы впервые увидели Книгу, запечатанную семью печатями, и я говорил, что, собственно, это Книга Замысла Божьего, которая, однако же, не просто должна быть прочитана, как прочитываются наши обычные книги, а она должна быть прочитана, если так можно выразиться, действием, она должна быть реализована: Замысел Божий должен быть не только понят, но и реализован. Но в предыдущей главе сказано, что из всех живущих на земле нет никого, кто мог бы эту Книгу раскрыть и читать, т. е. участвовать в этом Замысле, а есть только один, которого Иоанн Богослов видит в неком символическом виде на небесах в виде Агнца, и этот Агнец — Иисус Христос, которого уже первые христиане изображали сначала в виде пастыря, который несёт агнца на плечах, а потом уже и в виде самого Агнца.

С шестой главы начинается, собственно, чтение этой Книги Агнцем (Иисусом Христом), но «чтение» — условное обозначение того, что происходит: происходит снятие печатей, т. е. не просто какое-то усвоение или показ кому-то того, что в Книге написано, а происходит действие, реализующее то, что в Книге написано. Мы сейчас будем разбираться, почему эта реализация в видении Иоанна изображается именно таким символом — снятием печатей. Но сначала прочтём с начала до конца всю эту главу, ту часть, которая говорит о шести из семи печатей (а почему о шести из семи, я скажу чуть позже).

1И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и я услышал одно из четырёх животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри.

2Я взглянул, и вот, конь белый, и на нём всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить.

3 И когда он снял вторую печать, я слышал второе животное, говорящее: иди и смотри.

4И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нём дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч.

5И когда Он снял третью печать, я слышал третье животное, говорящее: иди и смотри. Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нём всадник, имеющий меру в руке своей.

6И слышал я голос посреди четырёх животных, говорящий: хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай.

7И когда Он снял четвёртую печать, я слышал голос четвёртого животного, говорящий: иди и смотри.

8И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нём всадник, которому имя "смерть"; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвёртою частью земли –  умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными.

9И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели.

10И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?

11И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились ещё на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число.

12И когда Он снял шестую печать, я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь.

13И звёзды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои.

14И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих.

15И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор,

16и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца;

17ибо пришёл великий день гнева Его, и кто может устоять?

На этом прервёмся сегодня, потому что это конец главы, хотя эта сцена и дальше продолжается без какого-то принципиального перерыва. Мы видим, что происходит что-то очень торжественное, очень значимое — вселенской значимости. Но для того, чтобы хоть сколько-нибудь понять, что происходит и что это всё должно нам сказать, мы сначала должны разобраться в структуре того, что происходит. Тут структура совершенно такая же чёткая, как, например, в классическом стихотворении или в произведении классической музыки (в каком-нибудь каноне Баха). Эти семь печатей, которые снимает Агнец, — это, на самом деле, только первая треть из трёх семёрок, которые будут дальше в следующих главах. За этими семью печатями идут семь труб, за семью трубами идут семь чаш, т. е. есть такие три седмерицы, которые, конечно, как-то друг в друге отражаются, они друг на друга в каком-то смысле похожи. То, что мы сейчас прочли, конечно, нас наводит на мысль: описанные здесь шесть печатей — это что? Какое-то пророчество о событиях, которые во времени разворачиваются одно за другим: сначала такой конь, потом другой конь? Естественно, тут не в конях дело: один конь изображает войну, другой — голод, третий — эпидемии. Значит ли это, что тут — предсказания о том, что когда будет: война, голод, эпидемия, — в той последовательности, как здесь написано? Многие так читают Апокалипсис, но это неправильное чтение. Потому что эти седмерицы (как седмерицы печатей, так и дальнейшие седмерицы труб и седмерицы чаш) разворачиваются не во временной последовательности. Чтобы в этому убедиться, давайте посмотрим ещё на одну седмерицу, с которой начинается эта Книга, — это семёрка светильников, которая изображает семь церквей. Это семь конкретных церквей, которые изображаются одновременно, да они и существовали одновременно. Никому, наверное, в голову не придёт, что эти церкви существовали одна за другой последовательно — это было бы исторически неверно. В последовательности семёрки церквей нет никакого временного упорядочивания, и так же и в последовательности печатей, труб и чаш нет именно временного упорядочивания. А какое есть? Ведь видно же, что всё происходит в каком-то порядке, одно за другим, и не случайно их семь… Ответ на этот вопрос в каком-то смысле такой же, как ответ на вопрос о церквах. Что эти семь церквей собой изображают, и почему их именно семь, когда даже в то время в Римской империи их уже были десятки или сотни? Семь церквей изображают семь разных граней — семь разных проблем, которые возникают тогда, когда Дух Божий из Своей естественной среды обитания на небесах спускается к нам на землю и вступает во взаимодействие с совсем не божественными реалиями нашей земной жизни. Семь граней — это семь форм сочетания Божественного Духа с совершенно обычными людскими, привычными нам формами организационного существования, материальными формами. Так в каждой из седмериц, и в этой, которую мы прочли, каждая печать означает какую-то грань устройства мира, устройства всей Вселенной — так, как её задумал Бог, но не только, как Он её задумал, а так, как она реально возникла и существует. Но мы можем спросить: разве Вселенная не так возникла и существует, как её задумал Бог? Разве Библия не говорит, что Вселенная Богом создана, как Он хотел, так она и создана? Да, Библия нам говорит, что изначально Вселенная создана, как Бог хотел, но с той поры Вселенная пала. Наш мир — это падший мир, в него вторгся, как захватчик, дьявол, и на Замысел Божий (благой, хороший, красивый) наложил свой замысел (жестокий, злой и уродливый), и это наложение — то, что получилось в результате. Именно такое устройство Вселенной — реальное, как оно есть, в нём есть и Божественное, и дьявольское. И оно вскрывается нам под этими печатями. Срывание печатей — это как бы вскрытие какой-то грани Вселенной. Причём, поскольку эти печати упорядочены, мы идём всё глубже и глубже, и в конце концов мы кончаем в этой шестой печати тем, что называется словами одной церковной молитвы: «да подвигнутся основания земли». Сами основания мироустройства подвигнулись, они, как фундамент, съехали со своих мест, разрушая всё устройство Вселенной. Так что снятие печатей обозначает как бы последовательное разрушение устройства Вселенной (примерно так, как строитель разбирает построенный дом – плиту за плитой и столб за столбом). Можно спросить: а зачем же разбирать построенный Богом дом? Именно потому, что он построен не только Богом, но и дьяволом тоже. И в конце Книги мы встречаем самые главные слова: после всего того, что было явлено этими странными видениями, возникают новое небо и новая земля. Снятие печатей — это последовательность действий по разборке, в результате которой Вселенная возвращается в своё исходное состояние, из которого можно построить что-то новое — новое небо и новую землю. Могу привести ещё одно метафорическое сравнение. Эти печати снимает здесь Агнец, Иисус Христос. Значит, что-то в итоге должно произойти благое, хорошее, именно потому, что Он это делает! А мы видим: то меч, то голод, то ещё какие-то бедствия происходят в результате! Почему из действий Иисуса Христа происходят такие трагические вещи? Я пояснил бы это сравнением: Иисус Христос — как хирург. Представьте себе хирурга, который оперирует человека с тяжёлой травмой, у которого повреждён какой-то жизненно важный орган (допустим, сердце или селезёнка), а на это накладывается ещё внутреннее кровоизлияние, гнойники, а кожа покрыта шрамами, и много всего такого... И вот он проводит первый разрез скальпелем по подкожной клетчатке, а оттуда брызжет, допустим, фонтан гноя. Это что, разве хирург виноват, что гной брызжет? Разве это значит, что хирург плохой? Нет, хирург хороший. Так происходит и здесь: гной и кровь, которыми насыщено устройство нашей земной жизни, брызгают, когда хирург Иисус Христос пытается вылечить нашу землю. А дальше Он производит следующий разрез, снятие следующей печати, и обнажает кровеносные сосуды, и их перерезает и перевязывает, и дальше проводит третий разрез (допустим, вскрывает брюшину и т. д.), пока не добирается до того жизненно важного органа, который ему нужно в итоге прооперировать. Примерно такая последовательность происходит здесь. Но важно для понимания дальнейшего, читая про эти семь печатей, помнить, что они являются частью некоего целого, которое составлено из семи печатей, семи следующих за ними труб и семи следующих за трубами чаш. Устроено это целое довольно странным образом: когда снимается седьмая печать и должно произойти что-то окончательное, потому что уже больше печатей нет, — этого окончательного не происходит, семь печатей как бы не кончаются, а начинаются семь труб. И седьмая труба вроде должна отзвучать, и должен настать какой-то конец, но опять — из седьмой трубы начинаются семь чаш. Почему так? Мне кажется, это означает, что мы каждый раз, заканчивая очередную семёрку, как бы возвращаемся к началу семёрки, и каждая из этих трёх семёрок показывает определённую грань устройства Вселенной, и каждая из этих граней, как бы со своей точки зрения, имеет своё соответствие в этом устройстве. Если считать, что три семёрки — это три крупных больших грани, то давайте спросим себя: знаем ли мы в богословии что-то ещё, чего три. Да, конечно. Троическое богословие говорит о том, что три ипостаси Бога — Бог Отец, Бог Сын, и Бог Дух Святой — это три грани Единого Божества, и невольно возникает мысль: может быть, эти три семёрки как-то соответствуют трём ипостасям Троицы? Действительно, это можно без большой натяжки привязать, потому что семь печатей кто снимает? Агнец. Кто такой Агнец? Иисус Христос, ипостась Сына. Дальше начинаются трубы, т. е. звук, голос. Знаем ли мы какую-то ипостась Божию, которая именно с голосом ассоциируется? Да, это Дух Святой, про Него сказал Сам Христос: «Дух дышит, где хочет, а голос Его слышишь, и не знаешь, откуда он». Дух, конечно же, невидим, в отличие от Сына, который воплощён в Иисусе Христе и Его можно было увидеть. Дух, в принципе, имеет природу воздушную, по-еврейски и «дух», и «воздух» называются одним словом «руах», и по-гречески тоже — «пневма». Как мы воздух не видим, так и Дух нельзя видеть, он как бы слишком прозрачен. И наконец, последняя из трёх семёрок — семь чаш. Эти чаши гнева, которые изливаются на землю, — от кого? Там сказано, от кого — от Сидящего на престоле небесном, т. е. от Бога Отца, Который является началом, управляющим Вселенной, если можно так выразиться, хозяином Вселенной, действующим началом и одновременно Судьёй. От Него эти чаши. Таким образом, три семёрки мы можем сопоставить с тремя ипостасями Троицы, и каждая из этих трёх семёрок соответственно нам показывает разворот событий. Часто говорят — грядущих событий; я скажу дальше, грядущих или не грядущих. Разворот событий, если можно так выразиться, с разной точки зрения в небесах: как будто мы стоим то на одном месте, где находится Отец, то на другом месте, где находится Сын (Агнец), то на третьем, невидимом нам месте, где находится Дух Святой. И возврат после каждой семёрки к началу означает, что три раза излагается, в сущности, одно и то же — та же последовательность каких-то катастроф, каких-то торжественных и одновременно страшных событий. Это мне напоминает то, как в музыке после того, как какой-то музыкальный ряд закончился, идёт возврат опять к началу темы, и её опять проигрывают или в другой тональности, или немножко по-другому, как вариации, — как бы с другой точки зрения. Это происходит и здесь. И вообще во всей Библии, и в Откровении в частности, очень силён этот поэтический и музыкальный момент. Эта книга, конечно, очень визуальна, это визуальные образы. И одновременно они — как бы музыка. Такое приближённое сравнение: в фильмах Андрея Тарковского, конечно, музыка есть, но в них сам визуальный ряд музыкален, и в этом гениальность режиссёра, можно убрать звук — и всё равно то, что мы видим на экране, будет как музыка. Примерно так это здесь, в Откровении.

Теперь вернусь к вопросу о том, грядущие это события или не грядущие. Эти события — как бы узлы мироустройства, которые развязываются. Они могут проявляться и в нашей личной жизни, и в жизни всего человечества. Вот, например, мировая война. Конечно, узел в истории всего человечества. А что-то подобное может проявляться в нашей личной жизни, например, война не мировая, а война меня с кем-то, с кем я враждую. Это может быть война словесная, а может быть война вполне реальная, в том числе и с помощью оружия. Так этот архетип войны проявляется (конечно, по-разному) и в жизни отдельного человека, и в истории и жизни всего человечества. И так со всем остальным. А когда мы в конце встречаем землетрясение, когда, так сказать, подвигнутся основания земли, то это, конечно, в первую очередь о Страшном Суде, когда будет исчезать тот мир, который мы знаем, преобразуясь во что-то новое. Но ведь и в истории были такие события, которые можно назвать землетрясением, когда все основания не физической земли, а социальные основания общества подвигались и разрушались. Вот 1917 год в нашей стране… И таких примеров столько можно привести! В Египте, за две тысячи лет до нашей эры, был написан и до нас дошёл текст, который описывает некую социальную катастрофу, и там автор пишет: «всё разрушилось, кто был вверху — стал внизу, кто был внизу — стал вверху», и т. д. Такие  катастрофы в истории. Но такие катастрофы бывают в нашей личной жизни тоже. Многие из нас переживали в жизни такой шок, когда чувствуешь, что у тебя просто всё, на чём ты стоял, ушло из-под ног, как при землетрясении. И если даже Бог нас миловал и ничего такого в нашей жизни не было, то когда мы все будем проходить тот переход из жизни этой в жизнь иную, который на нашем бытовом языке называется смертью, это для нас будет таким землетрясением, когда всё, на чём мы существовали, сойдёт со своих мест, и начнётся что-то новое, неведомое нам.

Такого рода архетипы и описываются в Книге Откровение, и каждая печать — это свой архетип.

Теперь давайте читать по отдельным стихам.

1И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и я услышал одно из четырёх животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри.

То, как это здесь написано, вызывает совершенно чёткое впечатление, что это животное говорит тому, кто это смотрит, Иоанну Богослову, который написал Книгу: «иди и смотри». Но только куда ему идти? Он и так душой на небесах, куда ему там идти? Зачем ему куда-то идти, если он и так всё видит? Ему показывается в этом видении всё, что он должен увидеть, без того чтобы он куда-то шёл. В самых древних рукописях и самых надёжных здесь нет слов «и смотри». Есть мнение, что это приписал кто-то из последующих переписчиков для связи с тем, что сказано в следующем стихе: «Я взглянул». Ему говорит это животное (ангел в виде животного): «иди и смотри», — ну вот, он и взглянул. А на самом деле это очень небезразличная вставка, потому что в древних рукописях, где просто «иди», ниоткуда не следует, что это «иди» адресовано Иоанну Богослову, который на всё это смотрит и для нас записывает. Гораздо с большим основанием можно считать, что «иди» адресовано тем событиям, которые «выходят» в виде коня и того, что на этом коне сидит. Особенно ясно это показывают третий и четвёртый стихи: «я слышал второе животное, говорящее: иди и смотри. И вышел другой конь». Если прочесть без «смотри», то ясно, что второе животное говорит «иди» соответствующим событиям, т. е. по снятию каждой печати даётся как бы сигнал к началу каких-то событий. Эти события сначала более или менее невинные, а потом они начинают приобретать трагический характер.

Вот первое из этих событий.

2...конь белый, и на нём всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить.

Белый — значит чистый. Я воспользуюсь сравнением с хирургом: эта первая печать, как первый разрез, ещё разрезается только эпидермис (верхний слой кожи), ещё нет ни гноя, ни крови, ничего ещё не брызнуло, поэтому ещё чистый разрез. Но это только начало. Тем не менее, в этом начале уже задан конец: сказано «победоносный», выходящий, чтобы победить. Победоносный не столько конь белый и на нём всадник, победоносный — хирург, который осуществляет эту операцию. Сама эта операция, задуманная Богом, — это операция снятия печатей с мира, операция излечивающая. Для врача в чём успех операции? Если больной излечивается. Тут тоже: наша земля, наш падший мир в результате операции излечивается (или нет).

Вторая печать.

3 И когда он снял вторую печать, я слышал второе животное, говорящее: иди и смотри.

4И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нём дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч.

Рыжий — это вроде невинное слово, а на самом деле в греческом тексте сказано «конь огненный», а огонь сжигает, это символ войны. Во второй печати (в следующем, так сказать, разрезе) уже вскрывается некий элемент присутствия дьявола в нашей жизни, потому что взаимная ненависть между людьми, которая приводит к войнам между народами и между отдельными людьми, — это не часть Замысла Бога, это часть замысла дьявола, как испортить Замысел Божий о мире. Можно сказать, что в каждой из этих печатей есть приложенная к ней рука дьявола, и Замысел Христа состоит в том, чтобы мир от этих печатей освободить, развязать мир от этих печатей, которыми он запечатан. И вот развязывается вторая печать — и выходит наружу война, вражда, ненависть, агрессия, которая сидит глубоко в природе людей. Она выходит наружу, выходит, чтобы уйти навсегда. Христос её (если можно так выразиться) выпускает наружу, этим разрезом — снятием печати — освобождая от неё мир. Вот только так, мне кажется, это правильно понимать, потому что иначе вообще непонятно, почему действие, которое инициировано Богом, действие, которое совершает Христос, должно привести ко всем этим несчастьям, происходящим на земле. А дело в том, что эти несчастья дьяволом встроены в ткань земного бытия. И разрезая эту ткань, как бы выпуская эти несчастья наружу, Бог, Христос поступает примерно так, как хирург выпускает наружу гной, гематомы и т. д.

Кстати, один конь — белый, другой — цвета огня, третий конь — вороной, четвёртый конь — бледный (на самом деле не бледный, а мертвенного, зеленоватого цвета). Откуда эти цвета? Это уже не содержание, это форма. Я говорил о том, что в Откровении содержание — это то, что хочет показать Бог Иоанну Богослову о Своём Замысле, об устройстве Вселенной. А форма обусловлена тем, в какие образы облекается это Божественное содержание в душе Иоанна Богослова. Образы эти, в частности, обусловлены просто тем, какой ассортимент образов есть у Иоанна Богослова в его распоряжении. И поскольку он, как любой еврей того времени, конечно, хорошо знал Библию, то значительная часть этих образов — это библейские образы: что-то из Книги Иезекииля, что-то из Книги Даниила. Четыре коня — из Книги Захарии, такие кони описаны в пророчестве пророка Захарии. Поэтому цвет коня к содержанию того, что говорится, особого отношения не имеет.

Следующая, третья печать.

5И когда Он снял третью печать, я слышал третье животное, говорящее: иди и смотри. Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нём всадник, имеющий меру в руке своей.

6И слышал я голос посреди четырёх животных, говорящий: хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай.

Мы встречаем слова о пшенице, о ячмене, и возникает такое впечатление, что мера — это хлебная мера, которой измеряют сыпучие тела. Это не так. Эта мера — весы. Можно вспомнить: а в нашей современной жизни весы — это символ чего? Статуя правосудия Фемида с повязкой на глазах, и в руках у неё весы — символ суда. Значит, с этим вороным конём на землю выходит суд, но суд какой? Это ещё не Божий Суд. Божий Суд в самом конце, и Божий Суд — суд милосердный, а тут, как с предыдущим конём на землю вышла дьявольская вражда, так с этим конём на землю выходит дьявольский суд, суд жестокий, суд немилосердный. И это такой суд, который дьявол в этом мире вселил в души людей, он в наших душах живёт — тяга судить другого человека, что называется, по всей строгости, без всякого милосердия. Этот суд, возможно, справедливый, он не то что необоснованный, он, возможно, обоснован (быть может, человек, которого мы так судим, действительно плохое сделал), но всё-таки, как мы его судим? С милосердием или с жестокостью? В этом принципиальное различие между Богом-Судьёй и дьяволом-судьёй. И этому-то выходящему на землю суду говорит голос: «хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий». Пшеница, ячмень, т. е. хлеб, — это самая простая пища, это символ простых людей, которые должны этому немилосердному суду подвергнуться. О таком суде говорит Иисус Христос в Евангелии: «дьявол просил, чтобы я просеивал вас как пшеницу, но Я молил Бога о вас». Он не отдал Своих учеников дьяволу на немилосердный суд. А вот слова, может быть, менее понятные: «елея же и вина не повреждай». Почему елея и вина? Елей и вино, как мне кажется, здесь аналог того, что Христос называет «солью земли», — это те немногие люди, группы, церкви, в которых духовное содержание живёт, как в сосуде на земле. И этому, выходящему на землю, немилосердному судье запрещает голос с небес судить и трогать эту соль земли, которая здесь обозначена елеем и вином.

7И когда Он снял четвёртую печать, я слышал голос четвёртого животного, говорящий: иди...

8 И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нём всадник, которому имя "смерть"; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвёртою частью земли –  умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными.

При этом четвёртом разрезе скальпеля наружу выходит уже ядро владычества дьявола над землёй, потому что, по сказанному апостолом Павлом: «Последний враг истребится — смерть», – корень владычества дьявола на земле — это смерть. Страх людей перед смертью — это источник звериной ненависти, источник страха. Это источник взаимного вырывания друг у друга куска хлеба изо рта. И вот здесь, при четвёртом разрезе, добираются до этого корня владычества дьявола на земле. И, опять-таки, когда выходит этот корень, вылезает наружу, — это как какая-то порченая кровь, гематома вылезает наружу, — естественно, она разливается по всему телу. Может быть, кто-то видел, как иногда при операции начинается неудержимое кровотечение, всё захлёстывает кровью вокруг, и хирург едва успевает пережать сосуды. Что-то в этом роде здесь происходит. Выливается наружу всё, что было внутри, — это владычество дьявола над землей. Но хотя это так страшно, так опасно, так грязно даже, всё-таки это операция по исцелению земли происходит. Это никогда не надо упускать из виду.

9И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели.

Убиенные за слово Божие — это, в первую очередь, конечно, христиане, которых примерно в те времена ссылали, убивали, к зверям бросали, сжигали за свидетельство о Христе. Но не только. Это и те древние, дохристианские праведники, которые были убиты за проповедь Слова Божия (например, Захария пророк был убит прямо в Иерусалимском храме). Эти убиенные праведники находятся под жертвенником. Жертвенник в Иерусалимском храме — это место, которое находится рядом со Святое Святых, и мы видим, что здесь, в небесном видении апостола Иоанна, есть аналог Святое Святых — это тот престол, на котором восседает Бог. А рядом с ним есть жертвенник, как в Храме, рядом со Святое Святых. Под этим жертвенником (значит, в его фундаменте) — готовность пожертвовать собой ради проповеди имени Божьего. Эта мысль о том, что в религиозной основе нашей Вселенной лежит жертва, лежит готовность к жертве, — это мысль фундаментальная. В Послании к Евреям автор говорит, что жертва кровавая, жертва в Иерусалимском храме символизировала то, что не бывает очищения без крови и что высшая форма очищения через кровь — это не когда кровь какого-то животного пролилась, а когда Христос Сам, как жертвенный агнец, добровольно пролил Свою Кровь за грехи людей на кресте. И это — фундаментально: в основе религии — жертва, готовность к жертве. Как говорят: не стоит село без праведника, – так можно сказать: не стоит мир без жертвы, без кого-то, кто готов к жертве. Мне в связи с этим вспоминается, как в 91-м году, когда после путча определялось, что будет дальше с нашей страной, наш вождь Борис Николаевич Ельцин заявил, что он готов лечь на рельсы и положить на них свою голову ради народа. Ну, мы в дальнейшем сами увидели, как он готов положить свою голову на рельсы. Но если бы нашёлся у нас вождь, который действительно готов ради людей голову свою положить на рельсы, то история наша за последние двадцать лет, наверное, пошла бы по-другому. И так везде, во всём: всё определяется тем, есть ли люди, которые готовы пожертвовать собой, или их нет. Фундамент устройства Вселенной — это жертва, это крест. И пятая снимаемая печать обнажает именно это, открывает это. Может быть, нас удивляет, что в Замысле Божьем жертва должна быть обязательно кровавой. Почему именно так? Это как раз обусловлено тем, что на Замысел Божий наложена печать дьявола. Ведь в нашей жизни есть масса возможностей чем-то своим пожертвовать. Каждая мать жертвует собой ради своего ребёнка, пусть не проливая при этом своей крови, но это тоже жертва! Так что жертва есть и при нормальном устройстве мира, но дьявол наложил на устройство мира такую печать, что требуются жертвы кровавые и жертвы своей жизни, жертвы большего масштаба — такая, какую принёс Иисус Христос, или, если взять современный нам, может быть, меньший по масштабу пример, как пожертвовал собой отец Александр Мень. Он тоже — кровавая жертва, принесённая прямо на наших глазах. Об этом пятая печать — о том, что в фундаменте Вселенной лежит готовность к жертве.

10И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?

Это возопили о мести праведники, которые пожертвовали собой? Это может вызвать сомнения. На самом деле слово «мстишь» — возможный перевод, но очень неудачный. Не «мстишь», а «взыскиваешь», и не просто взыскиваешь, а взыскиваешь по правде, потому что в греческом слове, которое употреблено здесь, корень — «правда». Это опять вопрос теодицеи, оправдания Бога: Господи, как же Ты смотришь на этот мир со всем его злом и ничего не делаешь, чтобы это всё устранить, чтобы взыскать с этого мира за всё то зло, которое в нём происходит? И тут, конечно, возникает вопрос: а взыскать с кого? Тут мы подходим к очень важной проблеме: «взыскать» (или «судить по правде») людей, живущих в этом мире, таких как мы с вами, плоть и кровь, — это не значит их наказать за то, что они творят зло. Это значит их исцелить от того зла, которое в них живёт. А «взыскать» как наказание можно с кого — с духов тьмы, которые в этих людях живут, которые этими людьми движут, вот с них взыскать, их от этого мира удалить. Об этом дальше вся Книга Откровение. Об этом и пятая печать: об исправлении этого мира не через наказание живущих людей, а через наказание движущих этими людьми сил тьмы.

11 И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились ещё на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число.

Одежды белые — символ чистоты, символ праведности и одновременно символ присутствия Царствия Божьего. Когда кто-то является из Царства Божьего, как мы это несколько раз встречаем в Библии, мы всегда видим, что это происходит в белых сияющих одеждах. Сказанные этим праведникам слова (кем?) звучат как-то странно: неужели мало убитых, и надо ждать, пока ещё будут убиты? Но это не просто убитые, это жертвы, и жертвы добровольные, «свидетели». Каждая из этих жертв — это некий вклад в исцеление мира, в его исправление. Действительно, какое-то время должно пройти, пока, если так можно выразиться, запас жертвенной праведности на земле достигнет нужной критической массы. Здесь сказано «малое время», но что такое «малое время»? Сколько это — год, тысяча лет, или сколько это — «малое» по понятиям Царства Небесного? Совершенно не важно, сколько это по календарю, потому что я говорил, что вся эта цепочка не во времени выстроена. И когда мы переходим к следующей, шестой печати (последней в этой главе), то видим: всё, малое время уже истекло, и началось! Началось преобразование всей земли — то, о чём просили эти праведники в белых одеждах.

12И когда Он снял шестую печать, я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь.

13И звёзды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои.

14И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих.

Мы, когда это читаем, невольно вспоминаем Евангелие от Матфея и Евангелие от Марка — так называемый Малый Апокалипсис, слова Христа о том, что будет. Вот из 24-й главы Евангелия от Матфея.

3... Ученики спросили: скажи нам, когда это будет? и какой признак Твоего пришествия и кончины века?

4 Иисус сказал им в ответ: берегитесь, чтобы кто не прельстил вас…

6Также услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь,

7 ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам;

8 всё же это — начало болезней...

21 ибо тогда будет великая скорбь, какой не было от начала мира доныне, и не будет.

29И вдруг, после скорби дней тех, солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звёзды спадут с неба, и силы небесные поколеблются.

30 тогда явится знамение Сына Человеческого на небе...

О явлениях небесных — это просто дословно то, что мы прочли только что в Апокалипсисе. В конце Христос говорит, что о времени том не знает никто, ни даже Сын, а только Отец. Тогда начнётся обновление земли — новое небо, новая земля — то, что мы называем, может быть, не очень удачным термином «Страшный Суд». Это финал, окончательное развязывание последнего узла, последний разрез. Речь уже идёт не о том, что происходит в истории, в человеческом обществе, а о физических основаниях земли, физическом устройстве Вселенной.

Наконец, последние стихи.

15И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор,

16и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца;

17ибо пришёл великий день гнева Его, и кто может устоять?

Фундаментальный, последний вопрос: кто может устоять? Мы, когда читаем это, конечно, вспоминаем слова, которые сказал апостол Пётр от имени учеников Христу: вот, к Тебе пришёл такой замечательный юноша, Ты ему сказал: «продай всё имение твоё», и он не решился на это. И тогда Христос сказал: «Как трудно спастись имеющему богатство». Ученики спросили: «Кто же может спастись?» Они в некоей тревоге засомневались: а вообще это возможно для человека — спастись? О каком спасении идёт речь? Ученики имели в виду спасение духовное. А в Откровении, конечно, идёт речь о спасении на Страшном Суде, и всё равно, это, в сущности, один и тот же важнейший вопрос: кто может спастись (устоять)? И в Откровении Бог говорит через Иоанна Богослова то, что важно и для нас тоже: живущий обычной, ежедневной, бытовой жизнью, живущий как все — не может спастись, какой бы ни была эта жизнь (жизнь богатого человека или жизнь бедного человека). А кто может спастись? Возвращаясь к Евангелию, вспоминаем, что Христос на вопрос Петра отвечает: идущий за Мною — тот может спастись, в том числе и в день Суда, великий и страшный.

 Что означает «идущий за Христом»? Выражаясь фигурально, Христос идёт очень быстро, нам за Ним не угнаться, мы не можем за Ним как бы всё время успевать. Но всё-таки важен вопрос принципиальный: мы идём за Ним, туда, куда Он идёт (пусть Он нас уже, как говорится, на три круга обогнал, как говорят спортсмены)? Или мы идём в свою сторону, туда, куда нам хочется? Вот ключевой вопрос для спасения: направление, а не то, с какой скоростью мы идём за Ним. Но хождение за Ним, следование за Ним подразумевает, как Он Сам сказал, необходимость оставить душу свою, отказаться от души своей, и кто откажется от души своей, кто пожертвует ею — тот спасёт её. Что такое для нас «отказаться от души своей»? Мы, мягко говоря, уже вполне взрослые люди, мы все — сложившиеся личности, и в нашей личности (как во Вселенной, о которой здесь говорится) есть печать Божия, а есть печать дьявола. Каждый из нас, взглянув честно себе в душу, я думаю, может увидеть в ней и то, и другое. Вот от той души, какая она у нас есть (со всеми её достоинствами и недостатками) нам нужно отцепиться, перестать цепляться за привычное своё земное «я» и сказать: «Господи, я готов меняться, я готов стать таким, каким Ты хочешь меня видеть. Я отдаю свою душу в Твои руки. Пожалуйста, лепи её так, как это хочешь Ты». И это не просто означает — сказать, это означает: в каждом событии нашей жизни, когда нам нужно что-то сделать (например, когда нам нужно поговорить с каким-то человеком, когда нам нужно в какой-то компании засвидетельствовать о своей вере и т. д.), в каждом из решений мы даём Господу лепить нашу душу – или ставим перед Ним барьер. Вот что такое «путь к спасению», вот кто может устоять в великий день гнева Его: тот, кто дал Господу возможность душу свою спасти, кто ею пожертвовал.

 

Лекция 8. Апокалипсис. 28.04.09

 

Мы сегодня прочтём седьмую главу Откровения Иоанна Богослова, Апокалипсиса. Мы в прошлый раз читали о снятии шести из семи печатей. В седьмой главе вроде бы этот процесс должен продолжаться, но нет, он как бы приостанавливается, и происходит некая интерлюдия, или интермедия, а потом уже (в восьмой главе и дальше) процесс снятия печатей заканчивается. За печатями следуют трубы, за трубами следуют чаши. Так что здесь мы как бы находимся в неком отступлении от основного течения сюжета Апокалипсиса.

1 И после сего видел я четырёх Ангелов, стоящих на четырёх углах земли, держащих четыре ветра земли, чтобы не дул ветер ни на землю, ни на море, ни на какое дерево.

2 И видел я иного Ангела, восходящего от востока солнца и имеющего печать Бога живаго. И воскликнул он громким голосом к четырём Ангелам, которым дано вредить земле и морю, говоря:

3 не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам, доколе не положим печати на челах рабов Бога нашего.

4 И я слышал число запечатленных: запечатленных было сто сорок четыре тысячи из всех колен сынов Израилевых.

5 Из колена Иудина запечатлено двенадцать тысяч; из колена Рувимова запечатлено двенадцать тысяч; из колена Гадова запечатлено двенадцать тысяч;

6 из колена Асирова запечатлено двенадцать тысяч; из колена Неффалимова запечатлено двенадцать тысяч; из колена Манассиина запечатлено двенадцать тысяч;

7 из колена Симеонова запечатлено двенадцать тысяч; из колена Левиина запечатлено двенадцать тысяч; из колена Иссахарова запечатлено двенадцать тысяч;

8 из колена Завулонова запечатлено двенадцать тысяч; из колена Иосифова запечатлено двенадцать тысяч; из колена Вениаминова запечатлено двенадцать тысяч.

9После сего взглянул я, и вот, великое множество людей, которого никто не мог перечесть, из всех племён и колен, и народов и языков, стояло пред престолом и пред Агнцем в белых одеждах и с пальмовыми ветвями в руках своих.

10И восклицали громким голосом, говоря: спасение Богу нашему, сидящему на престоле, и Агнцу!

11И все Ангелы стояли вокруг престола и старцев и четырёх животных, и пали перед престолом на лица свои, и поклонились Богу,

12говоря: аминь! благословение и слава, и премудрость и благодарение, и честь и сила и крепость Богу нашему во веки веков! Аминь.

13И, начав речь, один из старцев спросил меня: сии облечённые в белые одежды кто, и откуда пришли?

14Я сказал ему: ты знаешь, господин. И он сказал мне: это те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца.

15За это они пребывают ныне перед престолом Бога и служат Ему день и ночь в храме Его, и Сидящий на престоле будет обитать в них.

16Они не будут уже ни алкать, ни жаждать, и не будет палить их солнце и никакой зной:

17ибо Агнец, Который среди престола, будет пасти их и водить их на живые источники вод; и отрёт Бог всякую слезу с очей их.

Эта глава посвящена в основном запечатлению этих ста сорока четырёх тысяч. Я говорил, что эта глава, как некая интерлюдия, находится между последовательным снятием шести предыдущих печатей и процессом, который возобновляется дальше в восьмой главе, когда снимается последняя печать. Тем вроде всё и должно кончиться, но нет — всё возвращается в каком-то смысле к началу, и начинают звучать семь последовательных труб. События, происходящие при этом звучании, тоже чем-то напоминают то, о чём мы уже читали в шестой главе. Говорил я и о том, что это правильнее всего воспринимать примерно так, как мы воспринимаем какое-нибудь глубокое музыкальное произведение (Баха или Шнитке), когда там повторяется, раз за разом, примерно один и тот же рисунок музыкальной темы, но он каждый раз повторяется немножко по-своему, под своим углом, и, собственно, музыка в том и состоит, что повторяется одно и то же, но повторяется каждый раз по-разному. Эта музыкальная аналогия — не просто какое-то украшение. Мы много чего в Библии не поймём. Псалмы, например, не поймём, и Откровение Иоанна Богослова тоже не поймём, если будем воспринимать их как какую-то сюжетную прозу, примерно так, как когда мы читаем даже хороший детектив (Конан Дойла, например). Нет, это не сюжетная проза, носителем смысла в ней является не только сюжет, а ещё в большей степени тот как бы музыкальный ряд, который можно услышать, а можно и не услышать. Музыкальную структуру того, что развивается там, на небесах, — да, её можно и не услышать. Я как-то сравнивал видение, которое породило эту Книгу, с тем, как мы видим сон. Наверное, вы знаете по своему опыту, что иногда сон бывает музыкален, не в том смысле, что в нём какая-то музыка реально звучит (так бывает, конечно, тоже), но музыкален в том плане, что есть какая-то ритмическая логика в разворачивании сна. И здесь мы такую ритмическую логику встречаем, и важно понять, что она является носителем содержания. Когда мы перейдём к трубам в следующей главе, я буду говорить подробно о том, чем эти семь труб похожи, а чем отличаются от семи печатей, о которых мы с вами уже читали. Ну, может быть, немножко забегу вперёд ради того, чтобы было понятнее место этой седьмой главы между трубами и печатями. Я говорил о том, что печати — это не просто нечто запечатанное, как секрет. Эти печати — некое «связывание», некие узлы, семь узлов, которыми завязана наша земная жизнь. И она запечатана не только и не столько Богом, а и дьяволом тоже. Христос-Агнец, когда снимает печати в шестой главе, Он освобождает землю от этих узлов, которые, можно сказать, на ней «навязал» дьявол. Мы понимаем, что когда бывает связан раб или пленник, то чтобы освободить этого пленника или раба, надо его сначала развязать. Мы про Христа говорим: Спаситель, Освободитель, Он пришёл освободить мир от рабства греху и дьяволу, — и вот, чтобы освободить, надо сначала развязать. Предыдущие шесть печатей — это последовательное развязывание узлов, не то что во времени последовательное, а скорее это показ того, сколькими узлами связана наша земная жизнь (и всего человечества в целом, и наша личная — отдельного человека), и как, не развязав одних узлов, нельзя развязать другие. Мы иногда, в какие-то моменты, глядя на себя трезвым взглядом со стороны, видим, сколько имеется всего такого, чем наша жизнь порабощена и связана, видим, что мы не свободны. Бывает такое прозрение, как правило, короткое. Мы это ощущаем на мгновение, а потом забываем и начинаем жить привычной жизнью. Но есть жизнь вечная, истинная, а наша земная — не истинная (я даже говорил, что это не жизнь почти, а так — полужизнь, полусмерть). Вот если бы мы ощущали нашу земную жизнь как жизнь в узлах и верёвках, которыми мы связаны, как жизнь в кандалах, как жизнь за каким-то забором, как будто бы нас лет на пятнадцать кто-то посадил, как узников, сидящих в тюрьме, — то, наверное, мы бы сказали, что всё-таки это не совсем жизнь, а настоящая жизнь— на свободе. И то «развязывание» и есть отпускание человечества на настоящую жизнь, я сравнивал его с тем, как хирург вскрывает гнойники и укоренившиеся, привычные шрамы, наросты, гематомы в человеческом организме, чтобы добраться до больного органа. Агнец, который вскрывает печати, — Он такой хирург, Он вскрывает гнойники. Понятно, что когда вскрывают гнойник, то из него выливается всякая дрянь наружу. Вот она и выливается: сначала война (конь рыжий), потом голод и вообще всякого рода недостачи (это конь вороной), потом корень всех наших земных бед — смерть (конь бледный), и т. д. Кончается снятие печатей тем, что начинает как бы разваливаться даже само материальное устройство нашего мира (солнце и луна колеблются, горы сдвигаются со своих мест и т. д.), и в этом тоже есть свой глубокий смысл. Мы говорим, что с грехопадением человека дьявол как бы наложил свою печать на человеческие души, на человеке тяготеет первородный грех (точнее, тяготел до Христа, а Христос открыл путь к тому, чтобы преодолеть эту связь с первородным грехом, чтобы эту связь развязать). Но это мы говорим про человека, и только иногда вспоминаем, что в Библии сказано, что вся тварь стонет вместе с человеком под игом дьявола и ждёт, когда человек её освободит. А кто такие «твари»? Мы обычно думаем: животные, кошки, собаки, ну, в крайнем случае, растения. А ведь луна, звёзды, горы — это тоже «твари», тоже «творение Божие», и надо себе представить, что и всё это тоже несёт на себе какую-то печать зла, печать дьявола, оно тоже связано, оно тоже стонет и ждёт, когда его развяжут Сын Божий и человек, который идёт путём Сына Божьего Иисуса Христа. Последним узлом, которым связана вся наша материальная Вселенная, кончается шестая глава. И всё-таки, несмотря на то что это такой глубокий узел, который находится внутри самого существа материи, из которой всё состоит, этот узел — материальный, земной, осязаемый. А дальше, в восьмой главе о трубах, мы увидим, что начинают как бы развязываться узлы и вскрываться какие-то гнойники, тоже совершается какая-то хирургическая операция, но уже над вещами неосязаемыми (их можно назвать, с некоторой осторожностью, эзотерическими — вещами, которые нам в обычной жизни не видны и недоступны). Мы, когда придём к этой главе, начнём понимать, что помимо того, что дьявол наложил печать на видимые нам фрагменты нашей жизни (взаимоистребление людей, война, голод, просто смерть, которой мы все умираем, и это тоже совсем не Божие изобретение), дьявол ещё наложил печать на нечто невидимое нам — на устройство мира духовного. И между этими двумя рядами вскрытия и снятия узлов, навязанных дьяволом на наши жизни, находится сегодняшний фрагмент, в котором прежде чем приступать ко второй части этой хирургической операции, делается какая-то защита для запечатленных: они в каком-то смысле защищаются, чтобы не пострадать от той хирургии, которую Господь Бог и Агнец проводят над землёй. На эту защиту дан намёк в предыдущей, шестой главе. Там в шестом стихе сказано: «хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай». Я говорил, что елей и вино имеют, конечно, не конкретный, материальный смысл, они имеют символический смысл, как самое ценное, что есть на земле: пшеница — это нечто обычное, а елей и вино — это уже нечто особенное. Елей и вино, на мой взгляд, то же самое, о чём говорит Христос, говоря о соли земли. Это, как вы понимаете, не та соль, которой мы солим, а это люди, дух, который они представляют, который несут в себе. Итак, сказано «елея же и вина не повреждай», — а как осуществляется это «не повреждай»? И мы здесь видим, как будто кинокамера вдруг наезжает и в фокусе показывает какой-то фрагмент происходящего. В фокусе здесь показывается это «не повреждай» — запечатление ста сорока четырёх тысяч.

Обратите внимание, что интерлюдия происходит как бы в покое, в молчании. Здесь сказано в первом стихе, что ангелы держат четыре ветра, чтобы они не дули (а в предыдущей главе видим бурю, землетрясение, шум, грохот — всё это прекращается), и следующая, восьмая глава продолжает эту мысль:

1 И когда Он снял седьмую печать, сделалось безмолвие на небе, как бы на полчаса.

Почему подчёркнуто замирание громового действия? Это чтобы показать, что интерлюдия в ещё большей степени находится вне времени. Я говорил о том, что сами семь печатей, семь труб, семь чаш вне обычного времени, так что не нужно думать, что по календарю можно вычислить, предсказать, когда будет такая чаша, а когда — этакая. Этим, кстати, занимаются многие толкователи Апокалипсиса: они либо пытаются в прошлом (в истории Римской империи) найти какие-то соответствия, либо пытаются предсказывать это в будущем, и чуть ли не каждый год кто-то предсказывает, что что-то из Апокалипсиса стрясётся уже в этот год. Мне кажется, это неправильно. То, что там происходит, — происходит на небесах. На небесах — это некая тайна. На небесах — это вне времени, где вечность. Как там может что-то происходить? Мы знаем, что всё, что происходит, — происходит во времени. А это какой-то другой способ «происходить», которого мы в этой жизни не знаем. Там времени нет, а всё равно что-то происходит. Интерлюдия запечатления потому так обрамлена умолканием, что она находится даже вне этого небесного времени: она — такое небесное действие, при котором «время» на небесной сцене как бы останавливается на миг, пока всё происходит. И не зря, конечно, интерлюдия происходит в конце первой семёрки (печатей) и перед началом второй семёрки (труб). Мы увидим, что после второй семёрки (труб) тоже совершается некое особое действие, а после третьей семёрки (семёрки чаш, которые выливаются на землю) совершается уже конец, там прямо употреблено слово «совершилось», и только тогда настаёт «конец света», может быть, правильнее его назвать «конец времён». Конец каждой из первых двух семёрок (и семёрки труб, и семёрки печатей) предвозвещает тот конец времён, который будет только после последних семи чаш.

Здесь, в этой главе, фигурируют две группы людей. Первая — это сто сорок четыре тысячи запечатленных. Вторая, в девятом стихе, — «великое множество людей, которое никто не мог перечесть, в белых одеждах». Вопрос, над которым, читая, мы начинаем ломать себе голову: как соотносятся те запечатленные и эти в белых одеждах. Запечатленные ещё раз упоминаются в Откровении, мы о них узнаём немножко больше из 14-й главы Откровения:

1И взглянул я, и вот, Агнец стоит на горе Сионе, и с Ним сто сорок четыре тысячи, у которых имя Отца Его написано на челах.

Это та самая печать Бога Живого, которой, как мы только что прочли, они были запечатлены ангелом, восходящим от востока солнца.

2И услышал я голос с неба, как шум от множества вод и как звук сильного грома; и услышал голос как бы гуслистов, играющих на гуслях своих.

3 Они поют как бы новую песнь пред престолом и пред четырьмя животными и старцами; и никто не мог научиться сей песни, кроме сих ста сорока четырёх тысяч, искупленных от земли.

Отсюда мы о них узнаём две важные вещи: что печать на них — это не только защита от чего-то, а это ещё знак, что они — искупленные от земли. И ещё: что есть какая-то новая песня, которую поют на небесах в дополнение к той литургии небесной, о которой мы читали в четвёртой и пятой главах, где старцы и ангелы падают время от времени перед Сидящим на престоле. Есть ещё какая-то часть этой литургии, какая-то новая песнь, которую они поют. Когда читаешь про эту песнь, то невольно человеку, который ходит в церковь, вспоминается, как устроено православное богослужение, та его часть, которая называется «Великий вход», а начинается она с того, что изображается выход Христа из Царства Небесного на проповедь, вход Его на землю и опять Его возвращение в Царство Небесное, при этом хор поёт песнь: «И́же херуви́мы та́йно образу́юще, и животворя́щей Тро́ице трисвяту́ю пе́снь припева́юще, вся́кое ны́не жите́йское отложи́м попече́ние, яко да Царя́ всех поды́мем, А́нгельскими неви́димо дориноси́ма чи́нми. Аллилу́иа». Мы, люди, стоящие в церкви, изображаем этих ангелов, т. е. как бы с ними становимся в один хор, который там, на небесах, поёт Богу животворящую песнь, а мы поём здесь, на земле. Сто сорок четыре тысячи, о которых здесь сказано, «искуплены от земли», т. е. с земли подняты в небеса. Это бывшие «мы», обычные земные люди, которые стояли на литургии в церкви и слушали Херувимскую песнь или даже пели вместе с хором. Они — это вчерашние «мы», которые эту песнь уже не метафорически, как ангелы, поют на земле в церкви, а поют реально на небесах, в небесном храме вместе с ангелами. Мы поём «Херуви́мы та́йно образу́юще», и «тайно» — это «символически», это означает «как бы предвосхищая что-то», а здесь  тайна реализуется, уже искупленные люди от земли реально на небесах поют. В 14-й главе сказано ещё раз, как они искуплены. Они искуплены из людей, как первенцы Богу и Агнцу (т. е. Иисусу Христу). И сказано, в каком смысле они «первенцы»: они идут за Агнцем, куда бы Он ни пошёл. Если так можно выразиться, первенцы из этих первенцев — это апостолы Христовы, которые (как сказал от имени их всех Пётр) оставили всё и пошли за Ним. Они были первыми. А за ними «вторых первенцев» (если можно так выразиться) образовалось уже бесчисленное количество за две тысячи лет. Вот кто эти искупленные, мы о них немножко больше понимаем с помощью 14-й главы. Конечно, когда мы читаем, что они там, на небесах, поют Богу песню вместе с ангелами, что они следуют за Христом, мы связываем эти сто сорок четыре тысячи с Церковью. Кто за Христом идёт? Церковь Христова, которую Он основал на земле. Та, которая началась с двенадцати апостолов, впервые последовавших за Христом.

И всё бы хорошо, но есть вторая группа людей, которая в седьмой главе показана, — это люди в белых одеждах. Мы читали, что они стояли в белых одеждах перед Агнцем, приветствовали Его пальмовыми ветвями. А дальше один из двадцати четырёх старцев, которые сидят перед престолом, говорит о том, что те, которые в белых одеждах, это:

…те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца.

15За это они пребывают ныне перед престолом Бога и служат Ему день и ночь в храме Его.

Невольно возникает мысль, что эти в белых одеждах — это, в каком-то смысле, и есть те самые сто сорок четыре тысячи. Но они же вроде бы специально изображены здесь раздельно! И, более того, про этих в белых одеждах специально сказано, что это великое множество людей, которого никто не мог перечесть, а те сто сорок четыре тысячи прямо как на калькуляторе вычислены, и подчёркнуто точное их число указано. Получается, что это не одно и то же. Как же так?

Давайте ещё прочтём про белые одежды, что нам про них сказано в Апокалипсисе. Начнём с того, что в третьей главе Апокалипсиса сказано так, что в одной из церквей:

4…есть несколько человек, которые не осквернили одежд своих, и будут ходить со Мною в белых одеждах, ибо они достойны.

5Побеждающий облечётся в белые одежды; и не изглажу имени его из книги жизни, и исповедаю имя его пред Отцем Моим и пред Ангелами Его.

Значит, «в белых одеждах» — это побеждающий, это человек, который совершил в жизни какое-то усилие и победил духовно (что победил и кого — давайте сейчас на этом не останавливаться), и его имя поэтому написано в Книге жизни.

Ещё мы читали про белые одежды в шестой главе.

9И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели.

10И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?

11И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились ещё на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число.

Подчёркивается, что белые одежды — у людей, побеждающих через муку, через жертвы, и в сегодняшней главе тоже подчёркнуто в 14-м стихе, что они «пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца». То есть жертвенным, кровавым усилием они снискали себе белые одежды, в то время как про «запечатленных» мы такого не читаем, зато читаем, что их именно сто сорок четыре тысячи Господь запечатлел, а вот почему — непонятно. Какое-то с их стороны усилие не описано нигде, так что есть разница, и непонятно, как соотносятся друг с другом эти сто сорок четыре тысячи и эти в белых одеждах. Но когда читаешь, что и те, и другие служат у Бога в Его Храме Небесном, возникает мысль, что это в каком-то смысле одни и те же. Это — вопрос. Я не хочу сказать, что у меня на этот вопрос есть какой-то надёжный стопроцентный ответ, но когда мы будем стих за стихом читать, я к этому вопросу ещё вернусь. Пусть этот вопрос пока повисит.

Начнём разбирать по стихам.

1И после сего видел я четырёх Ангелов, стоящих на четырёх углах земли, держащих четыре ветра земли, чтобы не дул ветер ни на землю, ни на море, ни на какое дерево.

Откуда это символическое число «четыре»? «Четвёрка» обозначает полноту земного — четыре угла земли (север, восток, запад, юг). А «тройка» обозначает полноту небесного (Троица — Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой). И мы начинаем понимать, что число двенадцать, которое встречается в этой же главе, сочетающее в себе четвёрку и тройку, – это символ полноты связи между земным и небесным. Двенадцать — это та полнота, которая как бы соединяет и вмещает в себя и полноту земную, и полноту небесную. Описана в Ветхом Завете лестница Иакова — то, что соединяет небо и землю, и по ней вверх-вниз восходят и нисходят ангелы. Так вот, говоря метафорически, на этой лестнице двенадцать ступенек. В Книге Бытие не сказано, сколько. Ту же роль связи между небом и землёй играют двенадцать апостолов и двенадцать колен Израилевых. Полнота связи и обозначается символически числом «двенадцать». Мы ещё об этом поговорим, когда доберёмся до ста сорока четырёх тысяч.

2 И видел я иного Ангела, восходящего от востока солнца и имеющего печать Бога живаго. И воскликнул он громким голосом к четырём Ангелам, которым дано вредить земле и морю, говоря…

Мы видим, что ангел, который во втором стихе восходит от востока солнца, обращается «к четырём Ангелам, которым дано вредить земле и морю», и нам странно: это те же ангелы, которые стоят на четырёх углах земли и удерживают ветер или не те же? Ведь те, которые удерживают бурный ветер, наоборот, защищают землю, чтобы ей не повредили ветры. Мне кажется, что здесь секрет в том, что греческое слово «адикесай», которое переведено здесь как «вредить», можно перевести и по-другому: как «обессудить», т. е. «осудить», или оставить вообще без суда, или осудить судом неправедным. Мы это же слово встречаем в шестом стихе шестой главы: «елея же и вина не повреждай». Там употреблено именно это слово, понятно, что речь не о том, чтобы не повредить физически елей и вино, а это слово означает «воздай им должное», «не обессудь» елей и вино. Напоминаю, что елей и вино (или «соль земли») — это люди, несущие в себе на земле Дух Божий. И в сегодняшней главе, в сущности, говорится о том же самом: что вся земля делится на тех, кто запечатлен печатью Бога Живого, «елей и вино», «соль земли», и над ними совершается суд, который оправдывает их. А обо всей остальной земле и о море сказано, что им не то что вредят — над ними совершается суд, и этот суд, к сожалению, им (и земле, и морю) — в осуждение. Вот что стоит здесь за словом «вредить» — не столько вредить, сколько осудить.

Обратите внимание на ангела, который восходит. Это неожиданное слово по отношению к ангелу, оно, по-моему, нигде больше в Библии в этой роли не встречается. Ангел восходит, как солнце, от востока. В Апокалипсисе вообще есть такая мысль: что спасение приходит от востока. Даже есть место, где сказано: цари от востока приходят на битву с силами зла, из-за Евфрата. Этот элемент есть не только в Апокалипсисе, он идёт из древности: с востока восходит к нам солнце, которое рассеивает тьму физическую, и оттуда же восходит к нам спасение духовное, которое рассеивает тьму духовную.

И печать Бога Живого, которая есть у этого ангела, –  слово «живой» здесь случайно ли стоит? Нет, потому что «печать» здесь — печать жизни вечной. Мы помним, что в Евангелии от Иоанна говорится: «в Нём была жизнь, и жизнь была свет человеков». И я говорил, что эта «жизнь» — не наша физическая жизнь, а жизнь вечная, то, как живут в Царствии Небесном. Запечатывание печатью жизни вечной — это «мандат» (если так можно выразиться) на прохождение людей вратами жизни вечной. И то, что это именно печать, тоже, конечно, не случайно, потому что в предыдущей главе говорилось о печатях, и эти печати срывались. А тут мы видим, наоборот, запечатывание, и это странно: то срывали печати, а то запечатывают. Это, мне кажется, не случайно, в этом глубокий смысл. То, что срывают в прошлой главе, — это печати, которые собой представляют узлы, которыми дьявол связал эту жизнь, печати дьявольские. А то, чем запечатываются эти люди, — печати от Бога, которые делают этих людей для дьявола недоступными, это печать чистая, печать, которую дьявол уже сломать не может. Если сравнить вскрытие тех шести печатей с шестью разрезами, которые делает Хирург на теле нашего мира, чтобы добраться до больного органа, который где-то глубоко внутри, то эта печать Божья — уже не разрезание, а зашивание самой внутренней из ран. Когда Хирург разрезал, сделал то, что Ему надо, и начинает зашивать. Он зашивает, запечатывает — ставит Свою печать на ста сорока четырёх тысячах.

3 …не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам, доколе не положим печати на челах рабов Бога нашего.

Я говорил, что буря, землетрясения, ветры — всё умолкает, пока происходит «запечатывание». Потому что, хотя и чрезвычайно важно всё то, о чем говорилось в предыдущей главе, — бедствия, войны, голод, землетрясения, то, что пошатнулись стены небесные, но всё-таки оказывается, что ещё важнее люди. Запечатывание ста сорока четырёх тысяч, которые, как я говорил, представляют, в сущности, Церковь, — это ещё важней. Это настолько важно, что на небесах, когда это совершается, всё остальное замирает. Так в церкви, когда совершается литургия, в определённые её моменты замирают всякие передвижения, всякие разговоры, хор перестаёт петь, наступает тишина, и совершаются самые важные моменты богослужения. Вот так и здесь: это запечатывание — важнейший момент истории, которая излагается в Апокалипсисе, потому что, в каком-то смысле, вообще вся история Апокалипсиса — это не только история того, что будет со всей нашей землёй в конце времён. Может быть, ещё важнее, что это взгляд на историю Церкви: для чего Церковь существует на земле, что с ней будет в конце, какое место Церковь Христова занимает в планах Божьих. Здесь мы видим, что именно Церковь занимает первое место в планах Божьих. Нам это, конечно, удивительно, потому что, в конце концов, Церковь — хотя и замечательная, но всего лишь одна человеческая общность из многих человеческих общностей. Почему она для Бога так важна в Его Замысле о всём человечестве, и не только человечестве, а вообще обо всём материальном мире? Стоит поразмыслить над этим.

4 И я слышал число запечатленных: запечатленных было сто сорок четыре тысячи из всех колен сынов Израилевых.

Почему сто сорок четыре тысячи? Это 12 умножить на 12, умножить на 1000. Что такое 1000? Слово «тысяча» встречается ещё в Ветхом Завете в выражении «тысячи Израилевы». Иногда, когда эту «тысячу» толкуют как ровно «тысячу человек», возникают какие-то странные цифры, например, получается, что из Египта вышло примерно два-три миллиона человек евреев, не считая женщин и детей. Такого просто быть не может. Если «тысячу» понимать как просто по пальцам пересчитанную, то не получается: в Египте их не могло столько жить, и Синайская пустыня не могла стольких прокормить и т. д. «Тысяча» означает просто «много», «множество». Сколько в этой тысяче Израилевой было людей, никто на самом деле не знает: может, и правда тысяча в каких-то из этих тысяч, а в каких-то, может, сто, а может, десять. Мы все читали, естественно, о войне, и понимаем, что в зависимости от того, насколько тяжёлые бои переживает полк (а полк — примерно две тысячи человек по штатному расписанию), в нём может остаться двести, может остаться двадцать, а может остаться два человека. Вот так же и «тысячи Израилевы». Значит, «тысяча» — это просто некая счётная единица, множество, много людей.

А откуда возникает цифра 12? Я сказал о «двенадцати» как о символе полноты. Двенадцать колен Израилевых — это как бы двенадцать вариантов благословения Божьего на них: когда Иаков благословляет двенадцать своих детей, он это показывает наглядно: каждому — своё благословение. Как бы двенадцать цветов в радуге Духа — вот что такое двенадцать. И мы, когда встречаем ещё раз это «двенадцать», когда говорится о двенадцати апостолах, понимаем, что это тоже двенадцать вариантов следования Христовым путём, очень-очень разных. Когда мы сравниваем смерть таких замечательных апостолов, как Пётр и Иоанн, мы видим, как они оба верно следуют за Христом и как при этом они отличаются друг от друга своей личной стилистикой. Каждый по-своему идёт за Христом.

Ну, казалось бы, пусть «тысяч» будет просто двенадцать — по числу колен Израилевых, т. е. каждая группа из этих запечатленных как бы своя, в своём роде. Нет, не нужно думать, что эти «двенадцать» — это только колена Израилевы. Мы всегда за ветхозаветным Израилем, «Израилем по плоти», должны прочитывать новозаветный Израиль, «Израиль по духу», — тот, к которому относится сегодня христианская Церковь. Значит, «двенадцать колен Израилевых» символизируют и какие-то двенадцать групп современного Нового Израиля, христиан. Может быть, при таком подходе мы поймём, почему не просто «двенадцать», а «двенадцать умножить на двенадцать»: потому что из первых «двенадцати» Израиль ветхозаветный — это только одна группа, и в этой одной группе двенадцать подгрупп, колен. А кто остальные группы, кто остальные-то одиннадцать? Я не знаю ответа на этот вопрос, скажу честно. Но давайте посмотрим на Новый Израиль, на современную христианскую Церковь. Пусть одна группа — это Ветхий Израиль, который когда-то обратится к Христу, будет входить в общую Церковь. Но ведь нынешняя Церковь делится на православную, католиков, протестантов и т.д. Может быть, они и есть три группы из тех двенадцати? Но где же двенадцать? Вспомним, что, как говорил отец Александр Мень, христианство только начинается, и, может быть, когда оно ещё разовьётся, когда оно достигнет своей полноты, и в Новом Израиле будут двенадцать «колен». Я буду обозначать их кавычками, чтобы отличить от колен ветхозаветного Израиля.

Итак, «двенадцать умножить на двенадцать» — это двенадцать «колен» Нового Израиля, из которых только одно «колено» — это евреи, и в этом еврейском «колене» — двенадцать традиционных колен (Иудино, Рувимово, Гадово и т. д.). Дальше в седьмой главе мы читаем перечисление этих колен, в каждом — «двенадцать тысяч», и можно понимать так, что это двенадцать «колен» новозаветного Израиля, просто в 12 х 12 их перечисляют вторыми, а первыми — ветхозаветные колена, или же можно понимать так, что это просто перенос ветхозаветных имён на новозаветные «колена», способ их именования. В любом случае, мы с удивлением видим, что почему-то здесь добавлено к колену Манассиину колено Иосифово (тогда как в Библии колена — либо Ефрем и Манассия, дети Иосифа, либо сам Иосиф), а колено Дана почему-то вообще исключено. Сосредоточусь на последнем: почему здесь отсутствует колено Дана. Дело в том, что уже ко времени Иисуса Христа была в Израиле такая точка зрения (и её переняли христиане), что анти-Мессия (по-христиански Антихрист) выйдет именно из колена Данова. Этому находят подтверждение в том благословении, которое даёт Иаков своему сыну Дану: в том, что это несколько двусмысленное благословение, находят указание на то, что нечто дьявольское выйдет именно из колена Дана. Так это или не так, не знаю, но у каждого, кто читает Откровение, зная Ветхий Завет, естественно возникает мысль: а куда девался Дан?

И вот, исходя из такого понимания запечатленных двенадцати колен Ветхого Израиля, а за ними стоящих двенадцати колен Нового Израиля, мы, наверное, имеем право сказать, что всё это —Церковь: Новый Израиль — христианская Церковь, а Ветхий Израиль — это ветхозаветная Церковь. Это совершенно стандартная формулировка в современной христианской Церкви: прототип Церкви — это еврейский народ, ветхозаветный Израиль. Мне кажется, на это указывает и организация этих ста сорока четырёх тысяч как 12 х 12 — то, что они упорядочены, ведь и Церковь упорядочена, Церковь — это не толпа, а организация, иерархия.

Теперь об этих «в белых одеждах», где особенно остро встаёт вопрос, кто они и как соотносятся с теми ста сорока четырьмя тысячами.

9 После сего взглянул я, и вот, великое множество людей, которого никто не мог перечесть, из всех племён и колен, и народов и языков, стояло пред престолом и пред Агнцем в белых одеждах и с пальмовыми ветвями в руках своих.

Подчёркнуто, что они несчётны, и из всех племён, народов, колен и языков, а те сто сорок четыре тысячи, во-первых, посчитаны, а во-вторых, если понимать названия их колен буквально, они не из всех народов, а только из Израиля (напоминаю — Нового Израиля). То есть, как в ветхозаветное время относились все племена, народы, колена, языки к Ветхому Израилю (к еврейскому народу как к носителю религии Моисеевой), так в Новом времени великое множество людей в белых одеждах относится к Новому Израилю — к христианской Церкви. Мы обычно считаем, что язычники были людьми, которые по отношению к Ветхому Израилю какие-то, в лучшем случае, периферийные, а центр Замысла Божьего был в еврейском народе, в Ветхом Израиле. Здесь по-другому, потому что мы видим, что люди в белых одеждах служат вместе с Церковью (с этими ста сорока четырьмя тысячами) в Храме Небесном. Это нас наводит на очень важную мысль о том, что и в ветхозаветном мире Израиль был одно, а язычники были совсем-совсем другое, они даже не общались, и в новозаветной Церкви, где человек церковный, человек верующий, себя, к сожалению, как правило, воспринимает как «мы», а всех неверующих — как каких-то «они», отдельных, внешних. Так вот, это так сегодня, и Церковь в нашем мире устроена как небольшое множество избранных, а вот там, на Небесах, это будет не так. Там различие между избранными (которые есть и там, это сто сорок четыре тысячи запечатленных) и всеми остальными будет стёрто. Это будет некое единство, они все будут в белых одеждах: и те, запечатленные, и эти, которых даже никто сосчитать не может, они все будут убелены Кровью Агнца. Именно поэтому Откровение показывает и различие, и единство этих двух групп. Об этом говорит то же самое апостол Иоанн, передавая Первосвященническую молитву Иисуса Христа, где Иисус Христос сначала говорит Отцу Своему: мы с Тобой едины, – потом: мы с учениками Моими едины, –  а потом переходит к тому, что и со всеми людьми, которым проповедовали Мои ученики, — мы с ними тоже едины. Это последовательное расширение круга единства, в центре которого Бог. И в конце времён этот круг охватит всех, несчётное множество всех племён, народов, колен и языков, но, конечно, нынешняя христианская Церковь в этом множестве будет иметь центральное положение, некое, как говорят, «первенство чести», — как в дохристианские времена еврейский народ имел это преимущественное положение и «первенство чести» в Замысле Господнем о мире.

На этом я завершу эту достаточно сложную тему о соотношении «белых одежд» и «ста сорока четырёх тысяч».

Не могу не обратить внимания на то, что они делают. Они стоят с пальмовыми ветвями и восклицают: «Осанна!» (это означает «Спасение Бога нашего»), –  напоминая нам, конечно, о том, что ровно так приветствовали Христа люди, когда Христос на осле въезжал в Иерусалим. Те люди, сами того не зная и не понимая, предвосхищали то, что описано здесь. Потому что вообще-то пальмовые ветви и крики «Осанна!» относятся к празднику Кущей, а ими почему-то встречали Христа на праздник Пасхи. Праздник Кущей — это предвосхищение пришествия Мессии, Мессия (как Его ожидали евреи) должен был прийти на землю по чину праздника Кущей, во славе, и Его надо было приветствовать. А реально пришёл Он на землю по чину праздника Пасхи, с кровью и крестом. Но это не значит, что отменяется пришествие Мессии по чину праздника Кущей. Его никто не отменяет, оно будет! И его как бы предвосхищали приветствовавшие Христа при входе в Иерусалим, но оно состоится не в тот раз, а как это описано здесь, в Откровении, в конце времён.

В этой интерлюдии нахождение вне времени проявляется ещё и в том, что хотя конец времён в Откровении Иоанна Богослова настаёт только в конце 19-й или 20-й главы, здесь он уже настал. Как сказано в конце шестой главы: «пришёл великий день гнева Его, и кто может устоять?» Этот «день гнева», день Страшного Суда, — одновременно и день Спасения, одновременно и день Второго Пришествия Иисуса Христа, и в этой интерлюдии он уже настал. Здесь мы видим вечность в чистом виде, когда всё уже совершилось.

Ещё два слова о соотношении «запечатленных» и тех, кто в «белых одеждах». Вот как о них говорит старец, который знает, которому сам Иоанн Богослов, тайнозритель, говорит: ты знаешь, господин. Он говорит про людей в белых одеждах: «те, которые пришли от великой скорби». Старец спрашивает сначала Иоанна, откуда они пришли, т. е. подчёркивается, что те, кто в белых одеждах, на небеса именно пришли, они там не всегда были. Двадцать четыре старца пребывают вечно на небесах, а те туда пришли. И тут, может быть, ключ к взаимоотношению тех, кто в белых одеждах, и ста сорока четырёх тысяч запечатленных. Упрощённо говоря, сто сорок четыре тысячи запечатленных — на земле, потому что печать на них ставится, когда они ещё пребывают на земле, они приходят на небеса, и на небесах становятся теми, в белых одеждах, становятся, если так можно выразиться, ядром этой несчётной группы праведников, облечённых в белые одежды. Слово «приход» означает, скорее всего, приход с земли на небеса: запечатление на земле, приход на небеса, и они становятся там сослужителями ангелов в литургии, происходящей в небесном Храме Господнем. При таком взгляде, в отличие от того, что было сказано выше о соотношении «запечатлённых» и тех, кто в «белых одеждах», подчеркивается не разница, а единство этих двух групп.

Про них сказано:

15Сидящий на престоле будет обитать в них.

16Они не будут уже ни алкать, ни жаждать, и не будет палить их солнце и никакой зной:

17ибо Агнец, Который среди престола, будет пасти их и водить их на живые источники вод; и отрёт Бог всякую слезу с очей их.

Не надо думать, что «в них» — это внутри, в их душах. Это среди них, «с ними» — так точнее будет перевести. Всё, что сказано здесь: что Сидящий на престоле будет обитать в них, и что они не будут ни алкать, ни жаждать, и что Бог отрёт всякую слезу с их очей, — это всё говорится в конце Книги Откровение про Новый Иерусалим, про то, что будет, когда будут новое небо и новая земля, и в них этот город, он же Храм — место единения Бога с человеком. Это ещё только будет в конце Книги, но здесь это уже есть. Ещё раз хочу подчеркнуть, что то, что изображено в седьмой главе, это уже видение конца, видение Нового Иерусалима ещё до того, как он в Книге Откровение появляется явно и называется своим именем. И в этом-то Новом Иерусалиме пребывают те, кто описан в седьмой главе как «запечатленные» и как те, кто «в белых одеждах». Что такое «пребывают»? Мы же только что говорили, что они туда пришли. Да, в нашем времени это люди, которые туда, действительно, пришли, которые жили на земле, как и мы живём, прожили праведную жизнь, и за гранью земного существования получили «печать» и пришли на небеса. Но в каком-то смысле они там пребывают изначально — от века на небесах. Это некий аналог того, что говорит Иоанн Богослов об Иисусе Христе: что Он, с одной стороны, пришёл на нашу землю, ходил с нами, людьми, потом вознёсся (вернулся к Себе на небеса), и всё это совершается в привычном нам времени, имеет историческую дату (Рождество Христово, Его Распятие и Воскресение). Но, с другой стороны, Иоанн Богослов говорит, что Он у Бога был всегда: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог», и не перестало пребывать с Богом всегда, даже когда ходило по земле во Иисусе Христе. Вот примерно так же и эти праведники в белых одеждах. Они, с одной стороны, с земли приходят на небеса, а с другой стороны, они на небесах пребывают. И их-то, пребывающих на небесах, и изображают, возможно, двадцать четыре старца. Я говорил, что двадцать четыре — это символ полноты времени, потому что и в те времена было 24 часа в сутках. Эти двадцать четыре старца (у которых тоже белые одежды), как мне кажется, изображают праведников в белых одеждах, пребывающих на небесах, в вечности, в своей вечной ипостаси.

Это очень сложная картина, которую по частям я пытаюсь передать. С трудом я в словах пытаюсь выразить те картины, в которых мне представляется интерпретация Откровения. Так и само Откровение: апостол Иоанн Богослов, которому это было явлено, с какой силой (гораздо большей, конечно, чем я могу передать), с какой мукой искал слова, чтобы всё это выразить! И, конечно, эти слова не всегда идеальны. Поэтому нам так трудно через эти слова продраться. Но нужно обязательно попытаться продраться через эти слова к тем картинам, которые были явлены Иоанну Богослову, потому что именно в этих картинах Бог ему передавал то, что Бог через него хочет сообщить нам, людям, — не словами, а именно картинами. Надо попытаться их увидеть и вместе с Иоанном заново пережить его видение.

 

Лекция 9. Апокалипсис. 05.05.09

 

Мы продолжаем читать про семь труб, а это целые две главы Откровения, восьмая и девятая, так что чтения у нас сегодня много. Я перед чтением хочу сказать ещё раз о том, как нужно подходить к чтению всех этих странных и достаточно чуждых для нас событий и образов, через которые было передано сообщение, содержание видения написавшему это Иоанну Богослову, а он, в свою очередь, попытался своё видение переложить в человеческие слова и нам передать. А мы, в свою очередь, продолжаем ту же линию, пытаясь не столь ясные его слова себе как-то разъяснить, растолковать. Стремление выстроить такую цепочку понятно, потому что речь идёт ни больше, ни меньше, как о Замысле Божием, о судьбах всего человечества (и отдельной человеческой души тоже). Причём о судьбах не только исторических (как обычно толкуют Откровение Иоанна Богослова), а ещё и о судьбах мистических — о том, как на небесах совершается судьба человечества, начиная с сотворения мира и кончая Новым Иерусалимом. Есть три слоя — история человечества, отдельная человеческая душа и некий мистический слой, который у Бога. Толкований Апокалипсиса бесчисленное количество, и то толкование, который я хочу предложить сейчас, — это только одно из возможных, а в общем-то это нужно каждому самому попытаться как-то переварить, в себя вместить. Может быть, как это часто бывает в Библии, могут мирно сосуществовать разные толкования. В этом ничего криминального нет. Не нужно думать, что такой величественный, такой объёмный Замысел Божий — это что-то простое, что мы можем одним толкованием ухватить, вместить и понять. Это не таблица умножения. Так что пусть будет этих толкований несколько. Это не проблема. То толкование, которое я хочу вам предложить, основано на понимании семи труб, о которых мы будем читать, как адресованных человеческой душе, отдельной, индивидуальной душе каждого из нас, каждого человека. Это согласуется с теми тремя уровнями (исторический, индивидуальная душа и мистический), на которых вообще читают Библию, в дополнение к базовому, буквальному уровню. Мы читаем Псалмы, Пятикнижие Моисеево и т.д. всегда на нескольких уровнях сразу. И здесь, конечно, тоже надо так подходить. Почему именно эти семь труб мне кажутся адресованными душе человека? По нескольким причинам. Мы, когда до этого читали про семь печатей, видели, что эти печати снимает Агнец, Иисус Христос. Есть три семеричных ряда: семь печатей, семь труб, потом семь чаш. Поскольку их три и поскольку всё это происходит на небесах и с небес на землю изливается, мы естественным образом пытаемся увязать три семеричных ряда с тремя ликами Божества (Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой). По поводу печатей не возникает сомнений, с какой ипостасью Божества их надо связывать, потому что сказано явно: с ними действует Агнец (Иисус Христос). Почему в случае труб мне кажется, что это не Бог Отец, а именно Дух Святой и что это адресовано именно человеческой душе? Во-первых, потому, что если Христос существовал на земле рядом с людьми (Его можно было потрогать руками, похлопать по плечу и т. д.), то Дух Святой, как Его описал Сам Иисус Христос, а Иоанн, автор Откровения, нам это передаёт в Евангелии от Иоанна,— это, в сущности, тот же Христос, но внутрь человека вошедший, вглубь Его души. Место Духа как ипостаси Божества, в отличие от Сына как ипостаси Божества, — внутри нашей души. Так что если мы присваиваем семь труб как бы голосу Духа (а до этого был голос Сына, Иисуса Христа, Агнца), то этот голос Духа адресован не человеческой истории и не мистическому слою, а месту обитания Духа — глубинам души человеческой. Туда звучат семь труб, они говорят отдельной человеческой душе. И вообще, те, кто толкует Апокалипсис как некое пророчество о человеческой истории (пусть даже выдержанное в мистических тонах), всё-таки чего-то не охватывают, потому что какое же возможно изменение человеческой истории (Страшный Суд, а потом Новый Иерусалим) без изменения человеческой души? Вот в конце будут новое небо и новая земля, Господь силён и новое небо, и новую землю сотворить, а душа-то человеческая — она будет новая или такая же, как была? Наверно, тоже новая, а тогда где место этому изменению души в Апокалипсисе? Как раз с этими семью трубами. Труба — это голос, и он адресован человеку. Чтобы человек услышал.

Ещё: в самом начале этих глав настойчиво упоминается дым (т. е. фимиам, благовонный дым, который воскуривается Богу). Это толкуют по-разному: как хвалу Богу, как молитвы святых и т.д. Но я хотел бы обратить внимание на ещё одно толкование. В церкви, когда совершается каждение фимиамом, этот фимиам понимается как сопровождающий наши молитвы, но воскурение ещё понимается как некое видимое знамение Духа. Мы видим Агнца, и через Него Иисус Христос, Сын Божий, явно показан, как фигура. Явно показан и Бог Отец — как Сидящий на престоле. И не показан Дух, несколько раз сказано о Духе, но Он не показан. Почему? Потому что Дух и нельзя показать, Дух невидим. Дух, живущий в нашей душе, невидим для нас самих. Представьте себе: в церкви абсолютно чистый воздух, льётся солнечный свет из окна. И если ни пылинки нет в воздухе, и дыма никакого нет, свет невидим для нас. А как только в церкви начинает воскуриваться фимиам, мы сразу видим лучи, падающие из окна как столбы света. Так и этот дым, фимиам Откровения: он есть не Сам Дух, а есть видимое явление Духа. И поэтому, когда мы в этой главе встречаем дым, фимиам, конечно, у нас возникает ассоциация с голосами и трубами, которые звучат в этих главах, как именно с голосами Духа Святого, Его слышимым явлением.

Я уже говорил, что семь печатей, которые были раньше, и семь труб, которые здесь, и семь чаш, которые будут после, не обязательно понимать как следующие друг за другом во времени (сначала семь печатей, потом семь труб, потом семь чаш). Нет, эти три семёрки, если так можно выразиться, исполняют одну и ту же мелодию, но в разных «регистрах», разными «инструментами», а то, как звучат эти инструменты, последовательно или одновременно, не так существенно. Они могут сменять друг друга — примерно так, как когда мы слушаем симфонию или струнный квартет: скажем, скрипка начинает, проводит какую-то тему, а все остальные её сопровождают, как аккомпанемент. Потом, в следующей части, эту же тему, изменённую, но ту же самую по идее, проводит, допустим, альт, а уже другие его сопровождают, а в третьей части главный голос у виолончели. Так и тут: эти три семёрки проводит сначала голос Сына, Агнца, во второй части — голос Духа, символизируемого фимиамом и трубами, а в третьей части уже голос Самого Бога Отца, Сидящего на престоле. Всё это нужно воспринимать не только логически, как некую «небесную хронику», а ещё и (если можно так выразиться) слухом сердца — так, как мы воспринимаем хорошую музыку. Она ведь входит в нас не через голову, не через понимание, не через разум, а как-то непонятно. В Откровении слышимой музыки почти нет, она почти не звучит, хотя я уверен, что такой композитор, как Шнитке, когда писал свои замечательные симфонии, вдохновлялся и Апокалипсисом (эти нотки у него иногда слышны). В Откровении роль нот, звука играют визуальные образы. Они все символичны и нам показаны не для того, чтобы мы ломали себе голову, что такое, допустим, саранча или «звезда полынь». Нет, каждый визуальный образ символичен, он предназначен для того, чтобы мы, если можно так выразиться, увидели цепочку, последовательность этих образов как своего рода музыку, и так её восприняли. Вот пример: наш несравненный кинорежиссёр (может быть, лучший из всех кинорежиссёров) Андрей Тарковский создаёт несущую конструкцию своих лучших фильмов как последовательность визуальных образов, которая сама звучит, как музыка, их часто даже не сопровождает музыка за кадром, не сопровождает никакая речь, сами эти образы создают у нас музыкальное ощущение. Вот так нужно, если можно так выразиться, слушать мелодию Откровения Иоанна Богослова, но слушать её не ушами, а глазами, всматриваясь во все эти образы. Их так же, как музыку, бессмысленно пытаться понимать буквально: вот этот конкретный образ что означает? Мы же не спрашиваем, что означает нота «до» в таком-то месте такой-то симфонии. Мы же не спрашиваем, почему в фильме Тарковского он в конце вдруг показывает нам ветер, который колышет опушку леса. Он что, хочет нам какую-то экологическую информацию этим передать? Нет, конечно. Он этим что-то говорит нашему сердцу, создаёт определённое настроение, которое через этот визуальный образ говорит нашему сердцу. Примерно так же и здесь. Хотя я буду пытаться осторожно обозначать какие-то ассоциации этих визуальных образов, поймите это именно как ассоциации, которые способствуют восприятию образов. Не нужно думать, что это какая-то истина в конечной инстанции. Прочтите сами, вслушайтесь в мелодию образов, — они в вашей душе могут родить что-то совсем другое, и слава Богу, и хорошо, так и надо!

Ещё об одной, последней по порядку, но не по важности, вещи. Я говорил вначале, когда мы вели речь о печатях, что печати, Книга за семью печатями, — они как бы обозначают, что есть что-то такое в устройстве нашего мира, чего мы не понимаем, и снятие печатей — раскрытие этого. И говорил о том, что это не просто Бог запечатал какие-то секреты от нас. К сожалению, на этих печатях оттиск отнюдь не только Бога, но и оттиск дьявола, это те узлы, которыми дьявол завязал нашу жизнь. И первая седмерица, печати, — это печати истории, печати, наложенные на историю человечества. Мы ведь не понимаем, почему история человечества такая, какая есть. Мы разве понимаем, почему так было, зачем? Откуда это взялось, почему это? Любые примеры исторические возьмите… История человечества имеет свои мистические, неведомые нам глубины: почему она именно так совершается… И глубины эти, как показывает пример Освенцима, — это отнюдь не подарки от Бога, там дьявольская печать очень и очень сильно звучит. Поэтому снятие печатей — это не только раскрытие, понимание того, как же реально устроена история человечества, что ею движет, это ещё и некое действие, некое соучастие (или, по крайней мере, призыв к соучастию) в том, чтобы эту историю человечества исправить. В роли единственного, кто может это сделать, выступает Агнец, потому что люди испорчены, людям это не по силам, люди, если начинают что-то поправлять, всё только ухудшают. История нашей страны. Мы за последний век два раза это видели, один раз пытались в 17-м году — и что, исправили? А другой раз — перестройка, и что, исправили? Так и бывает, когда действует человек. И только Иисусу Христу (Агнцу) по силам вмешаться в процесс, и печати на нашей человеческой истории, навязанные дьяволом, — снять. И когда мы говорим о трубах, это продолжение того же самого, потому что трубы тоже относятся к действию, это призыв к действию, труба созывает людей на битву. Звучание труб — это призыв Бога к душам людей очиститься и выступить на битву. С кем? Можно сказать словами Пастернака: «С кем протекли его боренья? С самим собой, с самим собой». Голос Бога, обращённый к нашим душам, как показывают семь труб, приводит в первую очередь к тому, что из наших душ, которые услышали голос Бога, начинает наружу выливаться самое дрянное, что в нас есть. Но «наружу» означает очищение. «Наружу» означает, что мы начинаем понимать, какие мы. Уже не по Апокалипсису, а просто по жизненному опыту: часто человек, который претерпевает такую метаморфозу, почти с ума сходит, он становится совершенно другим человеком, он становится, конечно, лучшим человеком, но это тягчайшее испытание для него — испытание самим собой, испытание очищением своей души. Как сказал замечательный испанский богослов и поэт Хуан де ла Крус, надо пройти через тёмную ночь души, и эта-то тёмная ночь (точнее, семь разных видов тёмной ночи души) здесь и показана трубами. Причём некоторые виды испытаний для души нам, более или менее, ещё понятны: мы все переживали и отчаяние, и уныние, и горчайшую обиду, и упрёки совести, и острое недовольство самим собой, и даже какую-то агрессию по отношению к самому себе, — всё это нам знакомо. Но есть и другие испытания для души, которые мы с вами, слава Богу, наверно, не пережили: когда человек как бы сходит с ума, одержимость всякого рода. Люди, одержимые бесами как бы в более или менее невинной форме и одержимые бесами в убийственной форме. Люди, одержимые так, что бес толкает их на самоубийство, а что ещё чаще бывает, толкает их на убийство других людей (как серийные убийцы). И такое тоже в глубинах наших душ есть! Это, может быть, неприятно слышать, но если бы мы хотели очиститься действительно до глубины и всё, что в нашей душе есть дрянного, выпустить наружу и выбросить на помойку, то мы где-то в самых глубинных слоях, вполне возможно, увидели бы и убийцу тоже, и предателя бы увидели. Такова реальность человеческой души. Поэтому то нужное, необходимое, но трагическое дело, которое предпринимает Агнец над всем человечеством, над его историей, я уподобил хирургической операции, когда вытекают гной, кровь, и вообще, человек может умереть на операционном столе. В этой главе продолжается то же, но не применительно к истории человечества в целом, а применительно к отдельной человеческой душе: происходит развязывание узлов, навязанных дьяволом уже не на человечестве в целом, а на отдельной душе. И это так же трагично, так же иногда чудовищно. Современная глубинная, аналитическая психология сошлась на том, что человеку для того, чтобы избавиться от таких психопатологических содержаний, которые живут в его душе и могут всю жизнь мучить, нужно их выпустить наружу, по крайней мере, проговорить, как говорят в церкви, исповедовать (в той или иной форме, не обязательно в форме именно церковной исповеди). Нельзя держать это в себе. Зло, живущее в людях, именно дьявол в хитрости своей завязывает специально такими узлами, чтобы оно вечно в нас оставалось, чтобы это зло жило в нас, и никуда наружу его нельзя было бы выдать. Если мы съели что-нибудь очень вредное для нас, какую-то пищу, она рано или поздно так или иначе выйдет наружу, она в нас не останется, не застрянет. А вот в психическом мире с ядами не так: они в душе могут застрять на всю жизнь. Наверное, многие из нас таких людей знают. Далеко не надо ходить за примером: вчера мы в нашем храме занимались работой, делали доброе дело. Пришла женщина, совершенно сумасшедшая, которая приставала к отцу Александру. И никто с ней ничего не мог поделать, и сам о. Александр ничего не мог поделать, он смог только как-то её утихомиривать, чтобы она сидела тихо и не мешала другим. Вот пример человека, тихо одержимого бесом, — не так, как в Евангелии описано, когда одержимый бился о стены и кричал, а вот так — тихо одержимого.

От всего этого надо избавляться, всё это надо выпускать из своих душ. И то, что описано здесь, стоит прочесть именно в таком ключе — как адресованное нашим душам. Мы говорим: «история человечества», мы говорим о том, что Откровение Иоанна Богослова, «оно обо всей Вселенной». Но у Церкви ещё со средних веков есть такой принцип: микрокосм — это макрокосм, т. е. микрокосм (наша человеческая душа) равен Вселенной. Если мы будем в душу углубляться, мы в ней найдём столько же, так сказать, объёма, столько же разных содержаний, столько же неожиданного для нас, как когда мы устремляемся с телескопом в небеса и видим там какие-то квазары, чёрные дыры и т.д. Есть такое же разнообразие, такой же объём и у вселенной внутри нас, и этой-то вселенной и адресованы семь труб. Когда в этой главе говорится про землю и море, я это понимаю как землю и море наших душ, часть той вселенной, которая находится внутри наших душ.

Теперь начнём читать с первого стиха восьмой главы. Начинается с последней печати.

1И когда Он снял седьмую печать, сделалось безмолвие на небе, как бы на полчаса.

Я говорил, что после конца каждой из седмериц мы как бы возвращаемся к началу, мелодия проигрывается снова, и вот между концом и новым началом происходит пауза (безмолвие как бы на полчаса). Это происходит здесь после семи печатей, и после семи труб тоже будет пауза. Этот возврат к началу напоминает то, что сказано и в первой, и в последней главе Откровения Иоанна Богослова: «Я есмь первый и последний, Альфа и Омега». Если Он и первый, и последний, и Альфа, и Омега, — значит, начало совпадает с концом, Альфа совпадает с Омегой. Этот образ замкнутого круга проявляется и в том, что семёрки не продолжаются одна за другой, а после конца возвращаются к началу, и пусть другим инструментом, другим голосом, но исполняется та же тема.

2И я видел семь Ангелов, которые стояли пред Богом; и дано им семь труб.

В Церкви есть такое понятие: труба Страшного Суда. Кто слышал Реквием, тот, может быть, помнит: там есть часть Tuba mirum (чудесная труба), эта труба вызывает мёртвых к восстанию из гробов, и они идут на Суд, и после Суда они, большинство из них, получают жизнь, спасение, а не смерть. Как говорил о. Александр Мень, Апокалипсис — книга оптимистическая, потому что Бог всем хочет дать спасение — всем, кто встал по трубному зову. И это ждёт всех нас. Мы, конечно, все умрём, как все люди умирают, но этим дело не кончится. Мы услышим вместе со всем человечеством трубу Страшного Суда, которая нас зовёт к спасению, к окончательному, итоговому спасению в Новом Иерусалиме, на новом небе, на новой земле вместе с Богом. Да, кто-то не спасётся. Но труба всё же не на смерть зовёт, а именно к спасению зовёт! Но до того, как труба подарит людям спасение, эта же труба сначала всё-таки зовёт на Суд. Сначала будет Суд, потому что всё спасти невозможно. Подумайте сами: в наших душах на какой-то глубине живёт предатель, живёт убийца, и всякое прочее, менее выразительное, тоже живёт — разве это всё можно спасти?! Кто мог бы это всё спасти? Мы должны сначала разделить живое и мёртвое в нашей душе, и только то, что в нашей душе живо в духовном смысле, — только это Господь может спасти. Сначала надо произвести эту хирургическую операцию по отсечению мёртвого, и в этой главе то мёртвое, которое отсекается, которое умирает, обозначено как «треть» (земли, моря). «Треть» — это треть нашей души, и это очень оптимистический взгляд, между прочим, что в нашей душе всего лишь одна треть мёртвого, а две трети — живого, того, что Бог хочет и может спасти. Это в первую очередь о том, куда зовёт эта труба, — на Суд, а потом уже говорится и об этом Суде, который есть разделение души на мёртвую и живую части.

3И пришёл иной Ангел, и стал перед жертвенником, держа золотую кадильницу; и дано было ему множество фимиама, чтобы он с молитвами всех святых возложил его на золотой жертвенник, который перед престолом.

Как я говорил, фимиам — это символ Духа Божия. Но не только. Всё Божие имеет, к сожалению, некое зеркальное отражение (дьявол ведь — обезьяна Бога), которое делается очень похожим на Божественное. В следующей главе, девятой, мы тоже увидим дым как символ духа — но какого духа? Духа Антихриста: «Вышел дым из кладезя, вышел дым из бездны». Надо различать дымы, как говорил апостол Иоанн в своём первом Послании, «надо различать духов». Бывает дух света, и бывает дух тьмы. Внешне они могут быть очень похожи, до неразличимости.

4И вознёсся дым фимиама с молитвами святых от руки Ангела пред Бога.

5 И взял Ангел кадильницу, и наполнил её огнём с жертвенника, и поверг на землю: и произошли голоса и громы, и молнии и землетрясение.

Сначала вроде всё нормально: дым — это слава, хваление, молитва, но дальше — что такое? Дух, который должен быть славой Богу, вдруг оказывается чем-то, что повергается на землю, как огонь, и землю сжигает. Хочу ещё раз напомнить, что земля здесь — символ человеческой души. И этот огонь духа душу нашу, получается, жжёт! Мы, конечно, вспоминаем Пушкина, конец стихотворения «Пророк», там тоже огонь, в виде угля («И угль, пылающий огнём, во грудь отверстую водвинул»). Это Александр Сергеевич взял из видения пророка Исайи, где есть уголь жертвенника, только там он вкладывается в уста пророка. А конец стихотворения — о том, что Божий уголь жжёт не только сердце пророка:

И Бога глас ко мне воззвал:

"Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей".

Дух Божий — Дух жгучий. Дух Божий… И в пророках такой же дух. Дух Божий в своём жгучем виде обжигает, а то и сжигает нашу душу. Мы все в какой-то мере знаем, как это бывает в лёгкой форме, когда Дух в виде укоров совести жжёт нашу душу. Правда ведь, это чем-то похоже на жжение, на некую душевную изжогу? Представьте себе то же самое, умноженное в 100 раз, потому что это Страшный Суд, это уже не в нашей жизни, в некой стёртой форме, а это уже в предельной форме, раз и навсегда.

6 И семь Ангелов, имеющие семь труб, приготовились трубить.

7 Первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зелёная сгорела.

Здесь вроде бы природное явление (град, огонь падают на землю), но оно не совсем природное: град и огонь никогда не бывают вместе, град — это лёд, огонь расплавит град. Значит, здесь уже есть нечто такое, чего в нашей жизни обычно не бывает. Тут отличие семи труб от семи печатей, о которых мы прочли раньше. От семи печатей на землю тоже как бы сваливаются всякие беды с раскрытием каждой печати (война, голод, наконец смерть). Но даже когда там говорится о землетрясении, о том, что с луной и солнцем что-то произошло, — это всё физически мыслимые явления. С нашим солнцем, слава Богу, ничего не происходит, оно как светит, так и светит, но другие солнца взрываются, например, новые и сверхновые звёзды, такое бывает, но всё это в рамках естественного. Почему? Да потому что то, о чём там говорится, говорится о видимом. Мы по истории человечества всё это знаем. Даже небесные, да и прочие явления: всякие кометы, стихийные бедствия типа какого-нибудь ужасного града, оледенения, — всё это бывало. А в этой главе говорится о том, чего никто никогда не видел, потому что мы историю человечества и всей Земли более или менее представляем, а душу свою собственную не представляем, знаем её очень плохо. И поэтому то, что здесь сказано о трубах, о бедах, которые с каждой трубой приходят, звучит чем дальше, тем более таинственно, а к концу уже совершенно таинственно (о какой-то саранче, каких-то конях — нам это просто совсем непонятно). Отличие от предыдущей главы в том, что здесь — о том, что кроется в глубине человеческой души и, конечно, «глаз человека этого не видел и ухо человека не слышало».

Что же всё-таки делают эти град и огонь, которые пали на землю? Без всяких претензий на окончательность скажу о той ассоциации, которую это у меня вызывает. Здесь сказано: «третья часть дерев сгорела, и вся трава зелёная сгорела». Христос слова о зелёном дереве и о сухом дереве употребляет применительно к иудеям, говоря, когда Его на крест ведут, что если с зеленеющим деревом такое делают, то с сухим что будет? Эта противоположность «зеленеющее — сухое» есть и в наших душах тоже. В наших душах есть часть зелёная, живая. Мы, когда в другом человеке видим это, нас это радует: вот живой человек, живая душа! А есть люди сухие, и мы сами бываем такими сухими, нам тогда с самими собой нехорошо, когда мы впадаем в такое сухое состояние. Мне кажется, об этом речь: о том, что отделение мёртвой части души начинается с того, что показывается, что эта часть — сухая. Как сказал Иисус Христос о зеленеющем и сухом, так и в наших душах есть зеленеющее, а есть сухое. Поэтому ведь труба жгучего Духа не всю душу сжигает, а только сухую часть. Так же, как и печати в предыдущей главе не то что приводят на землю войну, голод и т. д. (и без них же есть война и голод), они просто открывают то, что доселе было скрыто, – причину войны и голода, их механизмы. Так и тут: трубы пробуждают нашу душу к тому, чтобы она поняла саму себя, поняла механизм, как сухая часть в нашей душе возникает и живёт, и сама мёртвую часть от себя отделила — чтобы наша личность, наше «я» от себя отделила мёртвое. К этому нас призывает труба, и не только призывает. Это ведь не просто труба музыканта — это труба Бога, она, призывая, это и делает. Это происходит по её голосу.

8Второй Ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнём, низверглась в море; и третья часть моря сделалась кровью,

9и умерла третья часть одушевлённых тварей, живущих в море, и третья часть судов погибла.

Что такое тут море? Для еврея того времени море — символ хаоса, символ того, чем Бог как бы не управляет, оно как бы живёт своей жизнью. Но это хаос живой, животворный, в нём живут всякие животные. Он опасен для человека, и тем не менее, это жизнь. Что может символизировать море применительно к нашей душе? Если опереться на Карла Густава Юнга, одного из любимых мною современных психологов, море — символ человеческого подсознания. Это такие глубины, в которые мы не можем проникнуть своим умом, а они — есть. Когда мы испытываем волнение, какие-то эмоции, которыми мы не управляем, — это внутреннее море нашей души, если так можно выразиться, волнуется. И тут это море превращается в кровь, т е. живая часть нашей души превращается в смертоносную часть нашей души. Не то что даже превращается, просто в ней обнажается то, что в такой вроде бы замечательной, стихийной, эмоциональной части нашей души есть и смертоносного. Мы это хорошо знаем, даже если и не по своей жизни. Каждый год тысячи людей в нашей стране погибают на собственной кухне оттого, что их муж или жена, движимые такими как бы эмоциями, хватают нож и всаживают им в грудь. Вот оно — смертоносное море эмоций. Эмоциями гнева и злобы человек не управляет, часто люди, схватившие нож, часто через пять минут хватаются за голову и даже убивают сами себя, хотя дело уже сделано. Вот оно, море, превратившееся в кровь.

10Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод.

11Имя сей звезде "полынь"; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки.

Это замечательный пример того, как вроде бы события идеально привязываются к истории. Что такое «полынь»? Это слово по-украински значит «чернобыль». Вот что могут означать эти «горькие воды»: воды, отравленные радиацией, такие воды нельзя пить. Я не хочу сказать, что эта привязка неверна, но это одна из привязок, а символ звезды гораздо больше, шире. Я хотел бы сказать о том, что такое эти воды, которые стали горькими, применительно к человеческой душе. Есть такое понятие «сладкая вода». Это не подслащенная вода, это пресная вода (скажем, по-итальянски «аква дольче» — это «пресная вода»). «Сладкая вода» и «горькая вода» противопоставляются друг другу. Так вот, в нашей душе есть «питьевая вода». До этого было море, и это ведь не питьевая вода, а здесь именно «питьевая вода» — вода, которая живёт в нашей душе. Это вода радости, духа радостного, духа, который нашу душу оживляет и радует. И эта сладкая вода стала горькой. Мы тоже знаем по своему опыту: как какие-то жизненные события, переживания, которые нас радовали, вдруг нам ничего, кроме горечи, не несут. Да, наша душа может впадать в такое состояние, омертвляя часть души, и это то, о чём отцы Церкви предупреждают христиан как о самой страшной опасности, которая им грозит: это опасность уныния. Уныние наступает, когда сладкая вода радости нашей души становится горькой, когда то, что нас вчера радовало, перестаёт радовать, и всё перестаёт радовать, и душа наша теряет часть себя. Когда мы долго не пьём, мы все внутри иссушаемся, — так и здесь происходит,  душа наша тоже иссушается. Ту часть души, в которой такое состояние уже стало привычным, которая уже отравлена горькой водой, труба своим голосом отсекает, удаляет из нас.

12Четвёртый Ангел вострубил, и поражена была третья часть солнца и третья часть луны и третья часть звёзд, так что затмилась третья часть их, и третья часть дня не светла была –  так, как и ночи.

Это поражение света. Мы привыкли к тому, что в нашу душу входит свет от Бога — духовный свет. Он входит, я надеюсь, и сейчас, когда мы читаем. Он может входить при чтении литературы, при общении с каким-то особым человеком — разными способами свет от Бога в нас входит. Но есть и слова Христа, которые мы тоже не должны забывать: «Если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?». То есть свет духовный, который внутри нас, может превратиться в тьму, и здесь сказано об этом. И даже не то что может превратиться: по этому слову Христа вполне возможно, что в части нашей души то, что мы считаем своим светом, на самом деле — тьма.  Есть и были такие люди (я не буду их называть по именам), которые как бы из религиозных соображений призывают к разделениям, к ненависти (а раньше просто призывали уничтожать еретиков физически). Таким людям кажется, что они это делают ради Бога, светлое дело делают, но мы же понимаем, что то, что им кажется светлым, на самом деле — тьма. Это не только в них, вероятно, и в наших душах тоже. Многое, что нам кажется светом, что мы делаем из тех соображений, что это ведь хорошо, — не хорошо, это не свет, а тьма. Эту-то часть (слава Богу, что это всего лишь третья часть внутренних «светил» нашей души) тоже отсекает, удаляет четвёртая труба Ангела.

13И видел я и слышал одного Ангела, летящего посреди неба и говорящего громким голосом: горе, горе, горе живущим на земле от остальных трубных голосов трёх Ангелов, которые будут трубить!

Почему так отделяются первые четыре горя от следующих трёх? Первые четыре горя всё-таки ближе к чему-то, что мы знаем по жизни. Они близки к четырём казням египетским, которые описываются в Книге Исход (там их десять, но есть четыре, похожие на эти: и отравленное море, и сгоревшие дерева, и т. д.), т. е. у них есть какой-то как бы естественный механизм. Бог ведь все казни египетские творил с помощью естественных природных механизмов (саранча и т. д.). Здесь четыре обрисованные бедствия наших душ тоже в каком-то смысле естественные, по крайней мере, в том смысле, что они в нашу душу приходят как бы извне. А дальше мы прочитаем о бедствиях, которые исходят как бы «из подвала» нашей души. Этот «подвал» открывается после четырёх труб и перед следующими тремя — и это разница принципиальная. Следующие бедствия звучат совершенно по-другому, мы это сейчас увидим, переходя к девятой главе.

1Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладязя бездны.

«Ключ» означает, что этот «кладязь бездны» тоже запечатан. Мы говорили раньше о «печатях» в истории, которые скрывают страшные её секреты (причины Освенцима и всё такое), а здесь мы видим такие же «печати», или же «замки», которые как бы скрывают кладезь, т.е. колодец, в нашей душе. В нашей душе, внутри неё есть то, чего мы не знаем (и лучше бы не знали, и обычно в нашей жизни не знаем), но на Страшном Суде вскрывается всё, и глубокий колодец нашей души вскрывается тоже, и из него вылезает всякая бесовщина.

2 Она отворила кладязь бездны, и вышел дым из кладязя, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладязя.

Мы дальше будем говорить, что это за звезда: она вызывает ассоциацию с дьяволом, потому что дьявол (Люцифер) — это то, что было когда-то на небе звездой и свалилось с небес из-за своего бунта против Бога. Дым тут похож на дым фимиама, но разве про фимиам можно сказать, что он помрачает свет? Он выявляет свет (свет виден на фоне фимиама), а здесь — помрачает. Этот дым — тоже символ духа, но какого? Духа злобы поднебесной, духа бесовского, правильнее даже сказать, что он дух злобы подземной, но здесь «подземное» — не в смысле нашей обычной земли, а в смысле подземелья наших душ, которого мы не знаем. И оттуда выходит вот что:

3И из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы.

4 И сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих.

Мы читали в прошлый раз о людях запечатанных, как бы защищённых, а здесь речь о том, что саранча жалит души людей незащищённых.

5И дано ей не убивать их, а только мучить пять месяцев; и мучение от неё подобно мучению от скорпиона, когда ужалит человека.

6В те дни люди будут искать смерти, но не найдут её; пожелают умереть, но смерть убежит от них.

7По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну; и на головах у ней как бы венцы, похожие на золотые, лица же её –  как лица человеческие;

8и волосы у ней – как волосы у женщин, а зубы у ней были, как у львов.

9На ней были брони, как бы брони железные, а шум от крыльев её –  как стук от колесниц, когда множество коней бежит на войну;

10у ней были хвосты, как у скорпионов, и в хвостах её были жала; власть же её была – вредить людям пять месяцев.

11Царём над собою она имела ангела бездны; имя ему по-еврейски Аваддон, а по-гречески Аполлион.

«Бездна» — тот самый колодезь, о котором идёт речь выше. Аваддон означает «губитель», т. е. ангел смерти. Саранча — визуальный образ, он что-то являет апостолу Иоанну. Он сам, скорее всего, не понимал, что она ему являет, просто он описал то, что видел. Мы тоже не понимаем, что саранча собой обозначает, но в том толковании, которое я предлагаю, понятно, почему мы не понимаем этот образ: потому что она обозначает что-то, живущее в глубине нашей души, чего мы никогда в нашей жизни не видели (и слава Богу, что не видели), поэтому мы этого не знаем и не можем с этим ничего сопоставить. Мы только из того, что мы здесь прочли, понимаем, что когда «это» в последний день Суда выйдет из глубин наших душ, оно будет наши души жалить, язвить, и мы будем испытывать такое мучение, что нам покажется, что лучше умереть, чем это терпеть. Представьте себе муки совести, умноженные на тысячу, — это жалящее нас изнутри. Но совесть — от Бога, а здесь жалящее выйдет от дьявола, от беса, потому что его князь, хозяин, Аваддон — это как бы чёрный ангел из свиты дьявола. Это бесы, жалящие душу изнутри. Мы иногда что-то похожее видим в одержимых бесами людях, которые преданы автоагрессии, которые мучаются сами с собой. Они даже ведут себя так иногда — дёргаются, как человек, жалимый изнутри тёмными духами, это такой вид одержимости. Но здесь написано, что люди, запечатанные печатями Божьими, от этого защищены. Вспоминаю слова нашего настоятеля, отца Александра, который говорил о том, что вообще бывают такие вещи, как наговор, колдовство, и на кого-то (говорит он) это действует, но это не действует на людей церковных. Несколько раз на проповедях он говорил, что ни разу в жизни не встречал церковного человека, который был бы чем-то таким поражён. Здесь о чём-то в этом роде: о бесах, которые не имеют силы над людьми, запечатанными от Бога.

12Одно горе прошло; вот, идут за ним ещё два горя.

13 Шестой Ангел вострубил, и я услышал один голос от четырёх рогов золотого жертвенника, стоящего пред Богом,

14 говоривший шестому Ангелу, имевшему трубу: освободи четырёх Ангелов, связанных при великой реке Евфрате.

15 И освобождены были четыре Ангела, приготовленные на час и день, и месяц и год, для того, чтобы умертвить третью часть людей.

Что это за ангелы, которые умерщвляют людей? Это, конечно, ангелы тьмы, продолжение Аваддона, ангелы из свиты князя тьмы. Что такое Евфрат, о котором идёт речь? Это, конечно, не географический Евфрат (так же, как тот Евфрат, о котором мы читаем в Книге Бытие про четыре райские реки, из которых одна — Евфрат). Это, конечно, не тот Евфрат, который течёт по нашей земле. Для евреев того и более раннего времени Евфрат — это то, что отделяет Землю Обетованную от прочей земли. Сами евреи называются «иври», что означает «люди из-за реки», «из-за Евфрата пришедшие». В конечном счёте куда? В Землю Обетованную. «Земля Обетованная» имеет несколько смыслов. Это и земля Израиля, это и (в первую очередь) Земля Обетованная небесная. Но эта «Земля Обетованная» есть не только в небесах и не только на территории Средиземноморья, эта Земля Обетованная есть и в наших душах тоже, это «защищённая территория», где в нашей душе должен обитать Бог. И одно из испытаний последнего дня: освобождаются те ангелы зла, которые должны и эту Землю Обетованную нашей души подвергнуть испытанию. Как мы видим, третья часть того, что живёт в нашей душе, на этой Земле Обетованной, окажется нежизнеспособным, принадлежащим, по существу, не земле жизни, а земле смерти. Вполне возможно, показанные здесь четыре ангела — те же четыре Ангела, о которых мы читали в седьмой главе, во втором стихе, где сказано: «И воскликнул он громким голосом к четырём Ангелам, которым дано вредить земле и морю». Если это те самые четыре ангела, которые «призваны вредить» (а я говорил, что «вредить» — это не столько причинять вред, истреблять, сколько подвергнуть суду, суду на праведность), то они испытывают на праведность то, что живёт на Земле Обетованной внутри нашей души. Действительно ли оно достойно там жить? Ведь история еврейского народа показывает, что он был признан недостойным жить на Земле Обетованной, и был оттуда изгнан, и вернулся туда буквально на наших глазах. Вот так же и наши души — не всё, что там живёт, на этой Земле Обетованной наших душ, будет признано Богом и оправдано.

Дальше опять видение совершенно мистическое: с этими ангелами с Евфрата идёт какое-то странное конное войско.

16Число конного войска было две тьмы тем; и я слышал число его.

17 Так видел я в видении коней и на них всадников, которые имели на себе брони огненные, гиацинтовые и серные; головы у коней –  как головы у львов, и изо рта их выходил огонь, дым и сера.

18 От этих трёх язв, от огня, дыма и серы, выходящих изо рта их, умерла третья часть людей;

19 ибо сила коней заключалась во рту их и в хвостах их; а хвосты их были подобны змеям, и имели головы, и ими они вредили.

Кони — продолжение темы саранчи, в сущности, то же самое, но только если саранча просто жалит, то кони уже могут убивать. То есть это какая-то ещё более вредная форма бесовщины, которая живёт внутри душ человеческих. Я говорил: вчера в храме мы видели одержимую женщину. Бывает безвредная одержимость. А серийный убийца, какой-нибудь садист? Здесь, мне кажется, о чём-то в этом роде: о степени одержимости как бы предельной, которая, увы, как это ни горько сказать, где-то в глубине наших душ тоже, видимо, может существовать. И чтобы спастись на Страшном Суде от этого, живущего в нас, надо освободиться по голосу шестой трубы.

И в заключение такие горькие слова:

20Прочие же люди, которые не умерли от этих язв, не раскаялись в делах рук своих, так чтобы не поклоняться бесам и золотым, серебряным, медным, каменным и деревянным идолам, которые не могут ни видеть, ни слышать, ни ходить.

Не раскаялись в идолопоклонстве, не раскаялись в язычестве — а язычество есть и сегодня, и это большая часть людей, живущих в этом мире, хотя они могут даже в церковь ходить. Они язычники, потому что главный предмет их поклонения — не Бог, Которому они свечку ставят в храме раз в месяц, или в год, или в сто лет, а главный предмет их поклонения — или деньги, или собственность, или власть, или ещё что-то в этом роде. Вот их идолы.

21И не раскаялись они в убийствах своих, ни в чародействах своих, ни в блудодеянии своём, ни в воровстве своём.

До Страшного Суда, о котором в Апокалипсисе идёт речь, в нашей жизни довольно часто случается такой маленький суд. Нам посылается испытание в душу — как бы это жгучее, как бы эта полынь, — и мы хотим от этого избавиться как можно скорее и не понимаем того, что это Господь нам посылает испытание, чтобы мы немножко лучше поняли сами себя, взглянули на самих себя, от чего-то избавились в себе ещё до Страшного Суда, потому что лучше от этого избавиться ещё здесь, чем там, на Страшном Суде, который будет, как здесь описано, гораздо более крутым, чем мы в состоянии сами над собой произвести в этой жизни. Сказано: «Не судите, да не судимы будете», –  а я продолжу: но судите себя, да не судимы будете тогда. Об этом здесь речь. Так надо понимать беды в нашей жизни, к нам приходящие, — как какие-то маленькие звоночки о Страшном Суде, о том, что в нас тоже живёт много злого, и нам это надо отвергнуть, как-то выпустить наружу и избавиться от этого. Но мы не понимаем себя, не понимаем посылаемого нам. Не понимаем того, кто мы такие, не понимаем своих собственных душ. И в день Страшного Суда всё, что в жизни мы не понимали, нам будет явлено из-под сорванных печатей, в голосе звучащих труб, и мы увидим самих себя, и, вероятно, ужаснёмся сами себе. Этого, наверное, не может не произойти, но чтобы мы к этому в какой-то степени были готовы, мы и читаем Откровение Иоанна Богослова, уже сегодня готовим себя к этому дню, чтобы мы на нём не попали в разряд тех, в которых почти ничего, кроме мёртвого, не будет найдено. Даже если что-то и останется, что спасётся, — это всё равно что спасти больного человека, оставив от него фалангу пальца. Может быть, мы именно так и спасёмся, это тоже своего рода спасение. Но если мы хотим, чтобы от нас не фаланга пальца осталась после Страшного Суда, а что-то большее, чтобы хоть в какой-то мере от нас осталось наше «я», к которому мы привыкли, — нам надо начать этот страшный судный день ещё в этой жизни, вглядываясь в себя. И Библия для нас — это зеркало, которое отражает нас, в которое мы можем на себя глядеть, или некий кодекс, по которому мы можем себя судить.

Хочу ещё два слова сказать. Скоро праздник 9 Мая. Это праздник, я думаю, значимый для всех нас. И ведь в Книге Откровение описана тоже война, война добра со злом, и то, что столько жёсткого сказано про душу человеческую в том, что я сегодня прочёл, — это потому что  война и там, в ней, война жизни со смертью, добра со злом. И Великая Отечественная война нашей страны, в которой воевали отнюдь не ангелы с нашей стороны, и отнюдь не поголовно дьяволы с той стороны, — это всё-таки война добра со злом. В наше время, не в нашей стране, конечно, а особенно в других странах острота ощущения того, что это была война добра со злом, уже ослабевает. Но давайте хотя бы мы, живущие здесь, в этой стране, где об этом ещё помнят, давайте это помнить, и не давайте себя с этого сбивать всякими рассуждениями о том, что воевали Сталин с Гитлером, два тоталитарных режима, и всё такое. Нет, в этой войне был духовный смысл, и наше чтение Откровения Иоанна Богослова нам напоминает о том, что земные наши войны бывают войнами не только за территорию, за собственность, но бывают — за Бога. И в той войне ужасный дух зла, в лице нацизма, фашизма пришедший на землю, был побеждён, причём в основном усилиями нашей страны. И давайте об этом не забывать, к нашему сегодняшнему чтению это очень относится. Так что поздравляю вас с Праздником Победы!

 

Лекция 10. Апокалипсис. 12.05.09

 

Мы продолжаем читать Откровение Иоанна Богослова, сегодня у нас десятая глава. В прошлый раз мы прочли сразу две главы, потому что обе они относились к шести трубам. После шестой трубы вдруг изложение прерывается: седьмая труба тоже будет, но не сразу, а только в конце 11-й главы. Примерно так же была устроена предыдущая семёрка из семи печатей: там тоже после шестой печати изложение было прервано такой, так сказать, интермедией, где речь шла о запечатывании ста сорока четырёх тысяч верных. И здесь тоже есть такая интермедия. Она состоит из двух частей: одна часть — 10-я глава, другая — 11-я глава. Сегодня у нас 10-я глава, а 11-ю прочтём в следующий раз. Интермедия состоит из двух частей. В 10-й главе, основной, самый яркий зрительный образ интермедии — некая книжка, которую держит в руке ангел и которую потом должен «проглотить» пишущий Откровение Иоанн Богослов. Проглотить он её должен, потому что эта книжка — пророчество, а Иоанн Богослов, конечно, тоже пророк, и Откровение — тоже своего рода пророчество, продолжающее пророчества Исайи, Иезекииля, Иеремии. Я говорил о том, что очень много в зрительном языке, каким дано пророчество Иоанну Богослову, заимствовано из Библии, из Ветхого Завета (из книг Иезекииля и Даниила в особенности). Это не случайно, просто это тот язык, на котором душа пророка Иоанна Богослова была способна воспринять и оформить в образы то содержание (не словесное, а какое-то другое), которое в его душу вкладывал Бог. В этом, собственно, и состоит видение, откровение — в том, что человеку даётся какое-то содержание, которое так просто не перескажешь и не передашь, и он его уже потом пытается переложить в какие-то формы, которые можно передать другим людям. Таких примеров много. Один из ярчайших примеров —«Божественная комедия» Данте, где он сам многократно описывает, как ему трудно видения, которые ему являются, переложить в человеческие слова. И, собственно, когда в главе, которую мы читаем, в видении пророку показывается символический образ самого пророчества как духовного феномена (точнее, ноумена), оно уподобляется книжке. А дальше, в 11-й главе, раскрывается уже содержание пророчества, т. е. то самое главное, что в этой книжке содержится. Но этого я сейчас касаться не буду, это отдельная и, кстати сказать, трудная тема.

Итак, интермедия после шестой трубы и до седьмой перекликается с той интермедией запечатывания святых Господних, которая после шести печатей. Обратите внимание, что интермедия запечатывания ста сорока четырёх тысяч святых в каком-то смысле идёт в направлении, обратном тому, что было до этого, потому что вначале шесть печатей снимаются, печать за печатью, и вдруг мы видим, что после шестой печати и перед седьмой идёт как бы обратный процесс — печать налагается на святых. Объяснение этому, в сущности, достаточно ясное, потому что те печати, которые срываются, это, к сожалению, те печати, которые на наш мир, созданный Богом, наложил дьявол. Это как бы отравленные печати, в которых есть дьявольское начало (у евреев оно называлось «эцха-ра», что означает «семя зла»). Семя зла есть не только в глубинах душ человеческих, оно вообще в устройстве всего нашего мира, и даже в животных, растениях и в неживой природе есть это семя зла, посеянное дьяволом, оно как бы наложено на весь наш тварный мир. Эти-то печати и срываются с тварного мира, а запечатывание, конечно, идёт в обратном направлении, потому что налагается уже печать Божья. В позднейшем христианском богословии очень часто употребляется эта аналогия: наши души, вся история человечества, вообще всё человечество уподобляются мягкому материалу (воску или сургучу), на что Господь накладывает Свою печать. И если печать хороша, но материал — плохой сургуч, то наложишь на него печать, а там даже нельзя понять, что на печати было. То, что исходит от Бога, Божественная печать, — печать Духа Святого на душах человеческих, на всей истории человеческой. Это сравнение, которое Церковь приняла и по сей день использует и так это понимает. Это нам объясняет, почему в седьмой главе за распечатыванием начинается запечатывание.

 Здесь происходит что-то подобное вслед за голосами шести труб, которые адресованы душам человеческим, т. е. адресованы к тому, чтобы пробудить дремлющие души людей, как труба вообще предназначена для того, чтобы собрать каких-нибудь солдат, которые расслабились на отдыхе, чтобы они подпоясали свои чресла и подготовились к бою. Примерно так же шесть звучащих труб призваны душу человеческую как-то протрезвить, ободрить, и в каком-то смысле уже не с истории человеческой, а с отдельной души человеческой снять те печати зла, которые на неё наложены («печати» во всякой форме— лености, эгоизма, чего угодно). Но трубы — это то, что адресовано душе человеческой извне, и мы сталкиваемся после шестой трубы с интермедией, которая описывает обратный процесс. Почему «обратный»? Вот прозвучали шесть труб. И что звучит за ними? Да, звучит, конечно, седьмая труба, но до седьмой трубы что звучит после шести труб? Звучит голос человеческий, голос пророка. Он-то и есть та новая труба, которая звучит. И это уже не откуда-то сверху, извне звучит голос людям, это из глубины души человеческой (в данном случае – из глубины души пророка) звучит голос, который тоже «труба». Представьте себе зрительно, как говорит труба за трубой, а человек сидит и слушает эту музыку небес, и она в нём производит какое-то действие (человек плачет, горюет, радуется — улучшается от слушания этой Божественной музыки), и вдруг откуда-то из его нутра начинает тоже звучать музыкальный инструмент! Вот примерно так устроено это пророчество, эта книжка. И не зря здесь сказано, что её надо проглотить — чтобы она внутри человека была и изнутри его, из его души звучала.

Ещё об одном, прежде чем мы начнём читать по отдельным стихам. Я говорил (несколько упрощённо, конечно), что можно уподобить процесс снятия семи печатей руками Иисуса Христа, Агнца, тому, что происходит с человеческой историей. Её злые секреты не только распечатываются (т. е. открываются), они ещё развязываются, как узлы, которые навязаны на истории человечества. Говорил и об этих трубах, которые тоже некий аналог, но только это уже не Сын (Агнец), а Дух Святой, символизируемый голосом труб, а вначале символизируемый фимиамом в виде курящегося дыма на жертвеннике. Дух трубами говорит, работает — с чем? Мы знаем по словам Самого Иисуса Христа, что место обитания Духа Святого — не история человечества, а глубина человеческой души. Человеческую душу можно понимать как отдельную душу, душу каждого из нас. Каждый из нас может сказать: «В моей душе хочет жить Дух Святой», –  и в какой-то мере Он там живёт — в той мере, в какой я даю Ему такую возможность, даю Ему там обиталище. Но, кроме того, ещё можно говорить и о душе всего человечества, как бы о душе совокупного Адама, которого мы с вами все вместе представляем. В еврейском богословии ещё до Христа было понятие «Адам кадмон», т. е. «единый Адам», который представляет собой всё человечество. Это понятие сохранила и христианская Церковь. Когда мы говорим: «Церковь есть Тело Христово», – понимаем, что Церковь состоит из отдельных людей, индивидуумов, это не какое-то монолитное целое. Но все же это единое совокупное Тело Христово, состоящее из отдельных личностей, совокупная душа человечества, состоящая из отдельных человеческих душ. И голос труб Духа Святого адресован и индивидуальным душам, и совокупной душе человеческой. Я говорю об этом вот почему: здесь мы в конце главы вдруг встречаем упоминание о народах, царях, племенах, языках, т. е. о человеческой истории. И в шестой главе, после снятия шестой печати, это упоминается:

15 ... цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный.

Тема возникает вновь. Почему? Какое имеет отношение голос Божий, адресованный моей душе, к истории человечества? А дело в том, что моя душа — это не только моя душа. Моя душа — это соучастница совокупной души человеческой и в каком-то смысле несёт на себе слепок, образ, частицу этого совокупного целого (не знаю, как сказать, для этого и слова правильного нет). Конечно же, совокупная душа коллективного Адама и есть то, что определяет ход человеческой истории. В человеческой истории есть три главных «игрока». Один «игрок» — это, конечно, Господь Бог и Его Замысел о том, куда должна вывести история человечества. И, слава Богу, Книга Откровение, при всех своих трудных, тяжёлых местах (в ней много говорится о войне, кровопролитии, страдании, зле), всё-таки в итоге показывает исполнение Замысла Божьего о человечестве через все препятствия – исполнение в Новом Иерусалиме, в этом светлом Граде, где обитает Бог вместе с людьми. Вот это — Замысел Божий об истории человечества. Другой «игрок» в истории человечества, играющий «за чёрных», в то время как Бог играет «за белых», — это, конечно, дьявол, который в ход истории человечества очень активно вмешивается, и люди сами иногда, оглядываясь на события своей истории, удивляются: что это мы наделали? Об этом пишут люди, которые пережили Первую мировую войну, которая именно грянула, в отличие от Второй мировой, действительно неожиданно, никто ничего подобного не ожидал. Ну, были отдельные люди с ясным взором, которые ожидали, но большая часть — нет, для большей части это был гром среди ясного неба. Люди уже потом, когда война закончилась, удивлялись: «Господи, откуда? Почему Верден? И прочее… Что мы натворили и почему?» Такого рода события в истории человечества как нельзя яснее показывают вмешательство дьявола в пути истории, потому что это не люди, конечно, сами себе устроили Верден по своей глупости. Их к этому Вердену (так же, как и к Освенциму, и прочему) аккуратно, тщательно подвели — к тому, чтобы именно это произошло. Но можно и не удаляться в 1914 год, можно посмотреть на недавнее прошлое нашей страны и на все прошедшие с 17-го года события в истории нашей страны. Мне кажется, трезвый взгляд на эти события не может не вызвать у человека таких же слов: «Что мы делали?  Что мы наделали? И для чего мы истребили столько наших собственных граждан? И для чего мы перекорёжили всё, что можно было перекорёжить, в устройстве нашего общества?» Тоже удивляешься, а удивляться нечему: люди это делают не потому, что они сознательно этого хотят, а потому, что тот играющий «за чёрных» играет и людьми тоже. Это второй участник. И третий участник (что для нас самое главное в чтении этой главы) — это душа человеческая, душа каждого человека в отдельности и совокупная душа человечества. Просветлена она или темна и отягощена всяким злом, дурными эмоциями и т. д.? Ведь если бы душа человеческая была просветлена, то никакой мировой войны, никакого Освенцима, несмотря на все усилия дьявола, просто не могло бы быть в принципе. Поэтому не нужно рассматривать то, что в Откровении говорится применительно к человеческой душе, и то, что говорится применительно к человеческой истории, как какие-то две принципиально разные вещи. Это, в сущности, об одном и том же, это две части одного целого.

Тут надо сказать о самом понятии «одно и то же». Я об этом говорил, но хочу повторить, потому что это непривычная нам логика. Мы встречаем в Откровении Иоанна Богослова три семёрки: сначала снятие семи печатей, потом звучание семи труб, а потом семь чаш, изливаемых на землю. Поскольку их три по семь, они в каком-то смысле друг с другом рифмуются, друг друга повторяют. Те интерпретаторы Откровения, которые понимают эти семёрки как последовательность во времени: сначала то, потом это, потом ещё что-то, — и всё это проецируют в историю человечества (сначала будет то, потом будет это, потом будет ещё что-то), –  они, мне кажется, не улавливают чего-то очень важного в самой логике построения Откровения Иоанна Богослова. Эти три семёрки говорят об одном и том же. Агнец, Который говорит (если так можно выразиться) снятием семи печатей, Дух Святой, Который говорит трубами, и, наконец, Сам Отец Вседержитель, Который говорит (точнее, не говорит, а судит) семью чашами, изливаемыми на землю, — они говорят об одном и том же. Они есть одно и то же, и говорят они об одном и том же. А почему же они говорят так по-разному («по-разному» в смысле техническом: тут печати, там трубы, тут чаши)? И по стилистике они несколько разные: когда снимают шесть печатей, то каждая из печатей выпускает какое-то доселе таившееся бедствие на землю, но это бедствие знакомого нам вида (война, голод, землетрясение и т. д.); когда звучат трубы, они как бы выпускают наружу зло, таившееся в глубинах человеческой души («кладезь бездны», находящийся внутри человеческой души), но оно имеет не природный характер, какой-то странный, чудесный, мистический (возьмите хотя бы «саранчу» в виде коней, которые жалят и ртом, и хвостами). Немножко разная стилистика. Удивляться этому не нужно, потому что (и это ключевые слова) логика построения Книги Откровение — логика не сюжета, не детектива или романа, а логика музыкальная: одна и та же мелодия, одна и та же тема исполняется тремя разными инструментами — Агнцем, потом говорящим трубами Духом Святым и, наконец Самим Вседержителем через ангелов, которые изливают на землю чаши Его гнева. Это одна и та же музыкальная тема, но, конечно, разные инструменты её исполняют по-разному, как в оркестре.

Ещё об этой музыкальной логике. Есть такое понятие, очень широко используемое Бахом, — канон, фуга. Это когда одна и та же тема исполняется разными инструментами или одним и тем же инструментом, но разными голосами, и одна вариация темы вступает вслед за другой, т. е. тема, исполняемая первым инструментом, уже развилась, вышла на какую-то свою высоту, а в это время другая вариация этой же темы, исполняемая другим инструментом, только начинается. Искусство канона в том, что голоса (один из которых уже развился, а другой только начинается) звучат не независимо, а друг с другом гармонизированы, образуют единую гармонию. Так что если говорить о двух голосах — о «голосе» снятия печатей и о голосе труб, — то эти два голоса тоже звучат не независимо друг от друга, а они как бы отсылают друг к другу, резонируют друг с другом, намекают друг на друга, и поэтому, когда мы читаем здесь о трубах, мы всё время вспоминаем, с чем это рифмуется из той первой части, где шла речь о семи печатях.

Завершаются шесть печатей интермедией, связанной с запечатыванием избранных Божиих. Кто эти избранные Божии? Там сказано совершенно ясно: это свидетели Бога, свидетели Христа в этом мире. Свидетельствующие как? Само слово «свидетель» по-гречески («мартирос») имеет два смысла: свидетель и мученик. В понимании христиан того времени свидетельство как бы априори предполагает кровопролитие. И так на протяжении примерно трёх веков оно и было: человек признавал Христа — и его тут же вели голову рубить. Во второй интермедии, в десятой главе, которую мы читаем сегодня, речь идёт о другом — о пророчестве. Но пророчество второй части и свидетельство крови первой части — это не две разные вещи, а это две части одного и того же единого целого. Пророк тоже своего рода свидетель, и понятие «кровь», которое неразделимо с понятием «мартирос» (свидетель или мученик), присутствует и в образе пророка. Когда мы читаем, например, историю о том, как Исайя в видении был призван к пророчеству и как ангел углём с жертвенника коснулся его уст (вы себе представьте, что кто-то горящим углём коснулся ваших уст!) — это разве не кровь? Конечно, кровь! Александр Сергеевич, который эту тему переложил в своём замечательном стихотворении «Пророк» («как труп, в пустыне я лежал»), показал, как почти смерть предшествует пророчеству. А в конце он говорит: «И, обходя моря и земли, глаголом жги сердца людей». Как можно обжечь наши сердца, уже столько повидавшие и слыхавшие? Ответ простой: человек может обжечь наше сердце, только если он говорит нам кровью своего сердца. Те, свидетели, кровь свою проливают на плахе, а этот, пророк, в слове своём проливает кровь своего сердца, и это тоже кровь. Поэтому интермедия о пророчестве рифмуется (в логике канона, в логике фуги) с тем, что сказано вначале о свидетельстве мучеников Христовых. Пророк — он тоже свидетель.

Теперь начнём читать стих за стихом. Последнее перед этой главой — 21-й стих девятой главы:

21И не раскаялись они в убийствах своих, ни в чародействах своих, ни в блудодеянии своём, ни в воровстве своём.

Значит, несмотря на голоса шести труб, несмотря на снятие узлов, навязанных дьяволом на душах человеческих, всё-таки последнего, окончательного ещё не сделано: последнего раскаяния в этих душах нет. И кто же служит агентом такого раскаяния? Кто всё-таки приводит людей к окончательному раскаянию? Как ни удивительно, не труба небесная, а труба земная — пророк. Так понимали свою функцию все пророки Ветхого Завета: привести людей к покаянию. Пророк есть законный продолжатель того, что предыдущими шестью трубами не окончено. Если так можно выразиться, хирургическая операция доведена почти до конца, но последний разрез, удаляющий последнюю опухоль с души, всё-таки ещё не сделан. И это поручение пророку даётся в таких торжественных обстоятельствах в 10-й главе:

1И видел я другого Ангела сильного, сходящего с неба, облечённого облаком; над головою его была радуга, и лице его как солнце, и ноги его как столпы огненные.

В Откровении много ангелов присутствует, но этот — один из нескольких особых ангелов, каждый из которых появляется, соответственно, после шестой печати, после шестой трубы и после шестой чаши. Например, в начале седьмой главы, после шестой печати, мы видим такого же ангела:

2И видел я иного Ангела, восходящего от востока солнца и имеющего печать Бога живаго. И воскликнул он громким голосом к четырём Ангелам, которым дано вредить земле и морю.

Этот ангел из седьмой главы запечатывает праведников — сто сорок четыре тысячи в белых одеждах. Это, наверное, тот же самый ангел или, может быть, это другой ангел, но который исполняет ту же самую роль. А в 14-й главе, перед семью чашами, тоже выходит такой же ангел:

18И иной Ангел, имеющий власть над огнём, вышел от жертвенника и с великим криком воскликнул к имеющему острый серп, говоря: пусти острый серп твой и обрежь гроздья винограда на земле, потому что созрели на нём ягоды.

То есть это какие-то особые ангелы на фоне великого множества разных других ангелов, существующих на небесах, они — ангелы великие. Есть понятие «архангел» в христианской ангелологии. Среди архангелов есть всем нам известные имена: Михаил, Гавриил, т. д. Может быть, тот ангел, о котором идёт здесь речь, это архангел Гавриил и есть, потому что здесь сказано, что это ангел сильный, а слово «гавриил», если его перевести с еврейского, означает «сила Божия». И в 10-й главе этот сильный ангел, который стоит и на море, и на земле, — что он имеет в своих руках?

2…в руке у него была книжка раскрытая. И поставил он правую ногу свою на море, а левую на землю.

Стояние и на море, и на земле символизирует силу, владычество над всем этим. Но не самому ангелу принадлежит это владычество, так символизируется сила Божия, которая в нём, и об этом говорится в шестом стихе: этот ангел не сам по себе, а он клянётся «Живущим во веки веков, Который сотворил небо и всё, что на нём, землю и всё, что на ней, и море и всё, что в нём», т. е. он носитель силы Божией. И в руках у него не тот гигантский свиток с семью печатями, с которого начинается видение, а книжка (уменьшительный перевод правильный, это и в греческом тексте так: «библаридион», «книжечка»). Почему такое уменьшительное, даже несколько уничижительное слово? Мы должны это понять, чтобы понять, что же это за книжка. Я говорил, когда шла речь об огромном свитке, на котором было семь печатей, что это, в сущности, свиток человеческой истории, и не просто истории, как она реально совершалась, а это свиток Замысла Божьего о человеческой истории, Замысла, тайного для нас, людей, который запечатан печатями Божьими и, увы, печатями дьявольскими тоже, и те чёрные печати — это тоже тайна от нас, людей, как наша история запечатана. То был свиток, Книга, без всякой уменьшительности, её открывает Иисус Христос, и сказано, что никому из людей, ни ангелам даже не по силам эту книгу открыть, а только Иисусу Христу. А эта книжечка — маленькая, её по силам не только открыть (её и не надо открывать, потому что она раскрыта), а и проглотить просто человеку, хотя и такому замечательному, как тайнозритель Иоанн Богослов. Что же это за книжечка? Ответ на этот вопрос, вероятно, таков: эта книжечка нам напоминает о той великой Книге Замысла Господнего, это её (если можно так выразиться) маленькая копия –  то, что человеку может быть понятно, то, что способно вместить человеческое сознание. Поэтому она открыта, значит, людям она по силам, и предназначена она для того, чтобы ею пользовались пророки. Как пользовались — об этом дальше. «Книжечка пророчества» — вот так можно сказать. Что такое пророчество? Это та часть Замысла Божьего, которая нам, людям, доступна, которую Господь нам сделал доступной. Хотя об этой доступности надо сказать с оговоркой, потому что, раз она раскрыта, то, казалось бы, надо взять её и читать. Прочитать людям, чего же Бог, в конце концов, от них хочет. Но тут сказано по-другому: он должен эту книжку съесть, и только тогда начать проповедовать. Но ведь если ты книгу съешь, то нельзя её читать! В этом глубокий смысл, потому что пророк должен не просто умом своим понять то, что написано в этой частичке Замысла Господня, он должен этим проникнуться. Как сказал Александр Сергеевич: «исполнись волею Моей!» Сам пророк должен наполниться Замыслом Божьим, а это означает, что не только ум его, сознание должно быть наполнено, а и подсознание, сердце, — то, что он не контролирует сам, — должно наполниться содержанием этой книжки. Дальше мы прочтём, каково же на вкус то, чем должен наполниться пророк.

3И воскликнул громким голосом, как рыкает лев; и когда он воскликнул, тогда семь громов проговорили голосами своими.4И когда семь громов проговорили голосами своими, я хотел было писать; но услышал голос с неба, говорящий мне: скрой, что говорили семь громов, и не пиши сего.

Мы в Библии встречаем упоминание семи громов, на самом деле это семь голосов Божиих. Псалтырь, 28-й псалом:

2…воздайте Господу славу имени Его; поклонитесь Господу в благолепном святилище Его.

3 Глас Господень над водами; Бог славы возгремел, Господь над водами многими

4Глас Господа силён, глас Господа величествен.

5Глас Господа сокрушает кедры; Господь сокрушает кедры Ливанские

6и заставляет их скакать подобно тельцу, Ливан и Сирион, подобно молодому единорогу.

7Глас Господа высекает пламень огня.

8 Глас Господа потрясает пустыню; потрясает Господь пустыню Кадес.

9 Глас Господа разрешает от бремени ланей и обнажает леса; и во храме Его все возвещает о Его славе.

10Господь восседал над потопом, и будет восседать Господь царём вовек.

Комментаторы довольно единодушно отмечают, что в семи громах Откровения, по всей вероятности, содержится неявная ссылка на это место: действительно, в этом псалме семь раз говорится о гласе Господа. Причём не то что эту ссылку на псалмы делает сам Иоанн Богослов, знающий Псалтырь. Эту неявную ссылку на псалмы делает Тот, Кто посылает Иоанну Богослову видение. Он ему посылает в этом видении семь громов и как бы ему говорит (не вслух): ты догадайся, что это за семь громов. Громы, на самом деле, встречаются в Откровении не только здесь. Мы их несколько раз уже встречали и ещё будем встречать: в ключевые моменты событий, происходящих на небесах и на земле, раздаются громы, совершаются землетрясения и т. д., но все эти громы там, в других местах Откровения, не раскрыты, и создаётся впечатление, что это просто звуки. А здесь совершенно явно, что «семь громов проговорили голосами своими» что-то членораздельное — то, что может понять человек. Казалось бы, единственный раз они проговорили членораздельно, — это бы и записать! И он хотел записать, но услышал голос с неба, говорящий: скрой! Причём не просто «скрой!», зря так переведёно: по-гречески сказано совершенно однозначно — «запечатай!» И мы опять вспоминаем о печатях, вспоминаем, что шёл процесс распечатывания, смысл его — хирургическая операция над миром: снять злые печати, связавшие историю человечества, связавшие Замысел Господний о человечестве. А здесь речь идёт о запечатывании голоса семи громов, и мы, конечно, вспоминаем о запечатывании ста сорока четырёх тысяч праведников печатью Божьей: эта печать, которой тайнозритель призывается запечатать, т. е. скрыть, это тоже печать Божья. Это значит, что смысл, который содержится в том, что говорят громы, запечатывается до времени, как те сто сорок четыре тысячи праведников запечатываются печатью до времени, чтобы их не тронули силы зла, которые будут отпущены и будут пановать на земле. И в других местах Библии встречается ощущение того, что человек в видении что-то такое видел, понял — и забыл, и не может это воспроизвести. Мы встречаем у апостола Павла в одном из его посланий слова о том, что он был вознесён на небеса в духе и слышал там такие слова, которые не в силах передать словами или голосом человеческим. Когда мы читаем «Божественную комедию» Данте, который пережил что-то подобное, он говорил: не могу, я забыл то, что там видел, и осталась у меня в сердце только сладость воспоминаний об этом. Значит, это некий универсальный феномен, который происходит с тайновидцами: пока они в видении, они что-то понимают, что-то ощущают, а потом, когда они возвращаются к нам, они нам рассказать об этом уже не могут, они как бы не помнят. Но куда же это делось в них, и зачем тогда им Господь это показал и рассказал? Вполне возможно, оно в них никуда не делось, только оно не в их сознании (которое управляет нашим языком), а в глубине их души, недоступной человеческому языку. Но глубина души, недоступная человеческому языку, проявляется поступками людей, всей их жизнью. Она-то, видимо, и делает пророка пророком — несказуемая глубина Божия, которая легла им на сердце и которую они и словами-то выразить не могут. Когда мы читаем знаменитых пророков — и Иоанна Богослова, и других (Иезекииля, Иеремию, Исайю и прочих), мы иногда просто чувствуем, как мучается несчастный пророк, чтобы найти слова, чтобы выразить то, что у него в голове и в душе. И какие-то слова находит, и часто сам даже недоволен тем, что он нашёл, и повторяет это второй раз, уже по-другому, в общем, старается, как может, всё объяснить, перевести в наши слова это несказуемое. Это несказуемое и таится за словом «скрой», т. е. запечатай то, что говорили семь громов.

Это можно противопоставить тому, что сказано о раскрытой книжке. Раскрытая книжка — это раскрытая часть Замысла Божия, но есть, конечно, и скрытая часть Замысла Божия. Часть Замысла Божия, скрытая от нашего разума, вполне возможно, не скрыта от наших сердец, но сказать её нельзя, она так же запечатана, как голос семи громов. В связи с этим мне вспоминается одно из поразивших меня мест в замечательном произведении замечательного (и религиозного) поэта Томаса Стернза Элиота. Это произведение называется «Бесплодная земля», а его последняя часть называется «Что сказал гром» — What the thunder said. Там Элиот пытается расшифровать, что сказал гром, пользуясь разными индийскими и другими ассоциациями. Сама его расшифровка того, что сказал гром, мне не кажется очень удачной, но вслед за заголовком «Что сказал гром» следует несколько несравненных поэтических строк, вызванных, видимо, воспоминанием об Откровении Иоанна Богослова.

After the torchlight red on sweaty faces
After the frosty silence in the gardens
After the agony in stony places
The shouting and the crying
Prison and palace and reverberation
Of thunder of spring over distant mountains
He who was living is now dead
We who were living are now dying
With a little patience.

Вот мой собственный доморощенный перевод:

По пляске факелов на потных лицах,

Молчании морозном меж садами,

Мучении исхода меж камнями,

По крике и по плаче,

Тюрьме, дворцу и эху отголосков

Громов весны над дальними горами,

Тот, Кто был жив — теперь Он мёртв.

Мы, те, кто жили, умираем. — 

Чуть-чуть терпенья.

 

К сожалению, нет хорошего перевода, но поверьте мне на слово, что воспоминание о том месте в Откровении Иоанна Богослова, где говорится о голосах громов, вызвало из души поэта излияние нескольких строк — просто вершины поэзии, которой мало в мире, которую, наверное, с Данте только и можно сравнить.

Это о голосах громов. Читаем дальше.

5И Ангел, которого я видел стоящим на море и на земле, поднял руку свою к небу

6и клялся Живущим во веки веков, Который сотворил небо и всё, что на нём, землю и всё, что на ней, и море и всё, что в нём, что времени уже не будет.

Это ключевые слова: времени уже не будет. Их можно понимать двумя способами. Можно понимать просто: осталось совсем немного времени до того, как совершится всё то, о чём здесь говорится, т. е. Страшный Суд. Вполне допустимое понимание, потому что хотя со времён Иоанна Богослова тут у нас на земле прошло две тысячи лет, но известно, что на небесах каждая из этих тысяч лет — как мгновение ока. Но мне ближе всё-таки другое понимание: «времени больше не будет» означает, что того феномена, которое мы называем «время», который, как нам кажется, мы понимаем, что это такое, которое измеряется часами, календарями, годами истории человечества, — этого времени уже не будет. Это время заменится на что-то новое, как небо и земля, как говорится в конце Откровения, заменятся на новую небо и новую землю. Раз пространство заменится на что-то новое, то и время заменится на что-то новое, — говорю это от себя, человека XXI века, читавшего теорию относительности Эйнштейна и знающего, что время и пространство — две вещи нераздельные. Это предугадано, на самом деле, в Откровении Иоанна Богослова, потому что в видении Нового Иерусалима нарисована картина всей Вселенной в виде «города», и как там устроено пространство той Вселенной, в которой обитает Бог вместе с человеком, непонятно, но, во всяком случае, не так, как пространство Вселенной, в которой мы живём, где звёзды, галактики и миллиарды световых лет до них. И время там тоже устроено иначе, в этом Новом Иерусалиме. Там что-то происходит: там течёт, например, река, и раз река течёт, значит, какой-то процесс происходит. Но этот процесс происходит не в том, что мы привыкли называть временем в нашем мире, — это какое-то новое время. И даже в словах, которые сказаны в начале шестого стиха: «клялся Живущим во веки веков», — тоже есть намёк на какое-то новое время. Старое время исчезнет, возникнет на его месте какое-то новое время, а Он, Бог наш, Который был, есть и будет, Он и в том новом времени пребудет равным Самому Себе, таким же, каким Он был в этом, привычном нашем времени. Всё изменится, но Бог не изменится — вот что важно понять. Тот Самый Бог, Которого мы знаем, Он, по слову Откровения, останется таким же и в этом новом мире.

Ещё несколько слово понятии времени. Может быть, странно встретить в этой главе ссылку на время, потому что это было бы уместнее там, где говорится о печатях, о человеческой истории, о разворачивании событий в привычном нам календаре. А здесь основное адресовано человеческой душе — то содержание, которое трубами в человеческие души изливает Дух Святой. О Нём сказано, что Он веет, где хочет, Он не привязан к точке пространства, Он в каком-то смысле везде. Поэтому и говорится, что Он в наших душах: наша душа — это ведь тоже не пространственная точка, она не «здесь». Но так же, наверное, мы можем сказать о Духе Святом, что Он — всегда, Он не привязан к пространственной точке, не привязан и ко времени тоже. И поэтому странно слышать в той части, которая голосом Духа Святого говорится, упоминание о времени. Но даже в том, что мы, люди, здесь на земле понимаем под понятием «время», есть не только часы, календарь, человеческая история. Есть ещё минимум две вещи. Есть психологическое время, которое измеряется часами нашей души, когда мы говорим: «Господи, как время тянется» или «Эти дни пролетели как один миг!» Это не просто метафора, так работают внутренние часы нашей души, отсчитывающие другое время, психологическое. Есть ещё и третье время, мистическое, время Замысла Божьего о твари Своей, о всём тварном мире, и оно тоже измеряется не календарями и не распадом радиоактивного углерода, а как-то по-другому, и всё, что в Откровении рассказано, в этом-то мистическом времени и разворачивается. Тут если и есть какая-то последовательность, то она не та, которая разворачивается в наших календарях, а она в другом времени, во времени небесном, которое мы иногда называем вечностью, а может быть, мы просто путаем эти два понятия — вечность как пребывание всегда и мистическое небесное время. Во всяком случае, правильное понимание слова «время» включало бы в себя все эти три части: знакомый нам календарь, часы, историю человечества, распад радиоактивного углерода; психологическое время нашей души; мистическое время Замысла Божьего, совершающегося на небесах. Все эти три части должны бы соучаствовать в понимании понятия времени. Тогда, наверное, мы поймём, почему в этой и предыдущей главах, которые больше адресованы человеческой душе, упоминается о времени, которого больше не будет. И времени истории больше не будет, и нашего психологического времени («Ах, как тянутся часы!») тоже больше не будет в душах новых людей. Но и мистического времени Замысла Господнего тоже больше не будет, потому что этот Замысел закончится. Начнётся что-то новое. Вот что кроется за словами «Времени больше не будет».

7…но в те дни, когда возгласит седьмой Ангел, когда он вострубит, совершится тайна Божия, как Он благовествовал рабам Своим пророкам.

Тут всё седьмое — и седьмой ангел, и седьмая печать, и седьмая чаша – играет особую роль, потому что, по идее, «седьмым» всё должно кончаться. Но здесь, как в фуге, как в каноне: когда тему кончает исполнять одна семёрка, начинает исполнять другая семёрка, поэтому-то седьмое (например, печать) на самом деле знаменует не столько даже «конец времён», конец всех событий, сколько возврат опять к началу музыкальной темы, которую принимаются исполнять семь труб. Седьмая труба знаменует собой опять же возврат к началу темы, которую начинают исполнять семь чаш, и только на последней, седьмой чаше мы уже действительно встречаемся с концом. Но первые два как бы конца, после которых следует отнюдь не конец, а возврат к началу, всё-таки, по музыкальным законам, в себе несут какое-то созвучие с окончательным концом. И поэтому тут сказано: «когда он вострубит, совершится тайна Божия», т. е. произойдёт тот конец, который мы называем «концом времён», Страшным Судом. А мы видим, читая дальше, что нет, это не совершится: начнутся семь чаш. Вот так по законам музыки, по законам поэзии рифмуется этот «неокончательный конец» с «окончательным концом». Этот неокончательный конец знаменует собой возврат к началу. И это перед нами ставит, может быть, один из самых глубоких вопросов, которые может поставить Откровение: всё-таки Откровение кончается Новым Иерусалимом, этой точкой Омега… Как говорит вначале Сам Иисус Христос: «Я есмь Альфа и Омега, первый и последний». И мы воспринимаем Омегу как действительно конец, как то, на что мы надеемся, к чему мы стремимся: обитать с Богом в Новом Иерусалиме. Но возникает вопрос: всё-таки это действительно конец? Или этот конец — это всё-таки возврат к какому-то новому, непредставимому для нас началу? Омега — возврат опять к какой-то Альфе? Читая слова о новом мире, новом небе и новой земле, мы начинаем, по крайней мере, допускать мысль, что хотя Библия и Откровение Иоанна Богослова и кончаются новым небом и Новым Иерусалимом, и ничего дальше в Библии нет, но в Замысле Божьем что-то есть и дальше. Омега — на самом деле Альфа чего-то нового. Не известно… Я могу только намекнуть на это, а больше об этом ничего сказать не могу. Кстати, обратите внимание, здесь сказано: «как Он благовествовал рабам Своим пророкам». Каким пророкам? Исайи? Иеремии? Иезекиилю? И Иоанну тоже! Тайна Божия — вот она, она — то самое, о чём Иоанн здесь пишет. Это есть продолжение и кульминация длинного ряда пророков. Апокалипсис — это кульминация, вершина ряда пророков –  Исайи, Иеремии, Иезекииля, Даниила… Так же, как события, описываемые в Откровении, — это не какие-то конкретные события человеческой истории, а это архетип, в котором соединены в бесконечный ряд события человеческой истории (войны, голод, и всё такое),  так и в одном пророке, Иоанне Богослове, который видит небесные архетипические события, соединены все пророки истории, которые (если так можно выразиться) его глазами реально видят тайны Божии.

8И голос, который я слышал с неба, опять стал говорить со мною, и сказал: пойди, возьми раскрытую книжку из руки Ангела, стоящего на море и на земле.

Обратите внимание на это «пойди». Казалось бы — дайте ему эту книжку в руки! Нет, он должен предпринять действие. Это очень характерно. Пророку Исайе дар пророчества был дан. У Александра Сергеевича в «Пророке», когда становятся пророком, тоже никуда не идут, дар пророчества даётся как подарок. А здесь надо предпринять усилие — пойти куда-то, и это напоминает, конечно, слова Христа, что от Иоанна Крестителя уже Царство Божие усилием берётся, и употребляющий усилие получает его.

9И я пошёл к Ангелу, и сказал ему: дай мне книжку. Он сказал мне: возьми и съешь её; она будет горька во чреве твоём, но в устах твоих будет сладка, как мёд.

Что это за горечь? Мы ведь, когда читаем книги пророков (Исайи, Иеремии и прочих), просто чувствуем, каким горьким голосом они говорят. Почему? Откуда эта горечь в них? Она оттого, что люди совершенно не соответствуют тому, что пророкам хотелось бы видеть в них и что Бог бы хотел от людей. И видение всей массы зла, которое было и ещё будет, тоже, конечно, добавляет горечи. Но тут есть ещё один момент. Христос сказал: «Иго Моё благо, и бремя Моё легко». Это так, это каждый христианин знает. Но бремя пророчества (особенно пророчества до Христа) тяжко, оно, как какой-то съеденный камень, лежит на душе пророка. (Представляете, если у вас в желудке камень, как вам тяжело.) Это бремя знания, бремя пророческой миссии. Отсюда и горечь — от этой тяжести на душе пророка. Тяжесть, потому что много ему дано, и это тяжко. Много знания — тяжко. Как сказал Екклезиаст: «Во многой мудрости много печали, и кто умножает познание, умножает скорбь». А почему тут сказано: «в устах сладка, как мёд»? Могу сказать как человек, который всю жизнь профессионально занимается получением знания: потому что узнавать — сладко, приятно. Учёного делает страсть к познанию. Потому что сладко познавать. Но сладко в устах, в процессе. А когда знание попадает внутрь человека и уже становится частью его жизни, тогда о нём можно сказать, действительно, словами Екклезиаста: «Во многая мудрости много печали».

10И взял я книжку из руки Ангела, и съел её; и она в устах моих была сладка, как мёд; когда же съел её, то горько стало во чреве моём.

«Съел», как я уже сказал, означает не просто «прочёл», это не просто познание, а познание, соединённое с действием. Это есть и в истории о семи печатях: сорвать печать и не просто прочесть, а сорвать печать — значит соучаствовать в истории человечества, в её очищении, и это по силам только Иисусу Христу. И здесь тоже: «съесть эту книжку» означает не просто устами своими воспроизводить пророчество, а принять его глубоко внутрь себя, так что оно всю твою сущность и всю твою жизнь изменит. Как Александр Сергеевич писал: «как труп в пустыне я лежал», — вот что в результате этого съедения происходит. В главном христианском символе — символе Евхаристии — происходит именно это: частицу хлеба и глоток вина мы именно съедаем, потому что надо именно принять внутрь себя всё это — и материальное, и духовное. Это глубокое понимание, идущее от Самого Христа. Поэтому в этой съеденной книжке есть некий намёк на Евхаристию: то, что мы на Евхаристии съедаем так называемую «частицу» и глоток вина — это, на самом деле, мы как бы в себя принимаем такую книжку познания Духа Святого. Такова реальная жизнь практикующего христианина. Такие, казалось бы, странные ритуальные действия несут в себе, на самом деле, далеко не ритуальное, а очень даже конкретное духовное содержание, которое даётся человеку причащающемуся.

 И наконец финальные строки.

11И сказал он мне: тебе надлежит опять пророчествовать о народах и племенах, и языках и царях многих.

Слово «опять» (греческое слово «палин») лучше перевести не как «опять», а как «далее»: он продолжает миссии всех предыдущих пророков дальше; ему дано то, чего они не знали и не видели. И, действительно, это так: Апокалипсис продолжает Иеремию, Иезекииля, Даниила, Исайю и т. д. Я говорил: странно, что в конце упоминается о таком историческом ряде, а совершенно не упоминается о действии пророчества на души людские. Не упоминается потому, что об этом будет в следующей главе — о пророчестве, адресованном душам человеческим. Но я говорил, что не нужно разделять и разрывать линию, адресованную душе, и линию, адресованную историческим судьбам человечества, — это две части одного целого. Поэтому пророчество адресовано и душам, и истории человечества.

 

Лекция 11. Апокалипсис. 19.05.09

 

Мы читаем сегодня 11-ю главу Апокалипсиса — Откровения Иоанна Богослова. Она делится на две чёткие части, прочтём пока первую часть этой главы, а потом поговорим о её содержании.

Деление на главы — это позднейшее деление. В исходных текстах этого деления нет, и поэтому перед чтением 11-й главы надо поднять глаза к последнему стиху 10-й главы, где сказано: «тебе надлежит опять пророчествовать о народах и племенах, и языках и царях многих». Эта фраза ставит, применительно к тому, что мы сегодня прочтём дальше, вопрос, который нельзя назвать однозначно разрешённым: с 11-й главы мы читаем продолжение сюжета Откровения Иоанна Богослова, т. е. дальнейшее развитие событий где-то там, на небесах, или это именно пророчество? Давайте сейчас прочтём этот таинственный фрагмент, один из самых трудных во всём, и без того трудном, Апокалипсисе.

1 И дана мне трость, подобная жезлу, и сказано: встань и измерь храм Божий и жертвенник, и поклоняющихся в нём.

2А внешний двор храма исключи и не измеряй его, ибо он дан язычникам: они будут попирать святый город сорок два месяца.

3И дам двум свидетелям Моим, и они будут пророчествовать тысячу двести шестьдесят дней, будучи облечены во вретище.

4Это суть две маслины и два светильника, стоящие пред Богом земли.

5И если кто захочет их обидеть, то огонь выйдет из уст их и пожрёт врагов их; если кто захочет их обидеть, тому надлежит быть убиту.

6Они имеют власть затворить небо, чтобы не шёл дождь на землю во дни пророчествования их, и имеют власть над водами, превращать их в кровь, и поражать землю всякою язвою, когда только захотят.

7И когда кончат они свидетельство своё, зверь, выходящий из бездны, сразится с ними, и победит их, и убьёт их,

8и трупы их оставит на улице великого города, который духовно называется Содом и Египет, где и Господь наш распят.

9 И многие из народов и колен, и языков и племён будут смотреть на трупы их три дня с половиною, и не позволят положить трупы их во гробы.

10И живущие на земле будут радоваться сему и веселиться, и пошлют дары друг другу, потому что два пророка сии мучили живущих на земле.

11 Но после трёх дней с половиною вошёл в них дух жизни от Бога, и они оба стали на ноги свои; и великий страх напал на тех, которые смотрели на них.

12И услышали они с неба громкий голос, говоривший им: взойдите сюда. И они взошли на небо на облаке; и смотрели на них враги их.

13И в тот же час произошло великое землетрясение, и десятая часть города пала, и погибло при землетрясении семь тысяч имён человеческих; и прочие объяты были страхом и воздали славу Богу небесному.

На этом кончается первый фрагмент. Дальнейшие слова «Второе горе прошло; вот, идёт скоро третье горе» напоминают нам о том, что говорилось об этих горестях в девятой главе (12-й стих: «Одно горе прошло; вот, идут за ним ещё два горя»). То есть в 10-й главе возникает долгий перерыв сюжета — видение книжки, которую пророк проглотил, в 11-й главе продолжается перерыв сюжета как видение пророчества в Иерусалиме (как бы в Иерусалиме, я скажу об этом дальше), и после этого возобновляется, условно говоря, «нормальный сюжет» Апокалипсиса: мы читаем дальше в 15-м стихе 11-й главы: «седьмой ангел вострубил». Возобновляется течение рассказа, и мы, исходя из этого, можем понять, что то, что мы только что прочли, — это какая-то вставная новелла, интермедия. Таких интермедий много в Апокалипсисе, и одну из них мы читали между шестой печатью и седьмой: была довольно длинная интермедия, когда запечатывались избранные сто сорок четыре тысячи святых. А здесь уже была одна интермедия про книжку, и она как бы продолжается рассказом о двух свидетелях, и затем звучит седьмая труба, и мы уже должны ожидать, что возобновится нормальное течение сюжета. Оно и возобновится дальше, когда вслед за трубами начнутся семь язв, но перед этим, после седьмой трубы, будет ещё одна, наверное, самая длинная интермедия, связанная с Женой, облечённой в солнце.

Итак, когда мы это прочли, когда мы понимаем, что у того, что мы только что прочли, особый статус выделенного фрагмента, вставной новеллы, мы хотим понять: что здесь такое сказано? Может быть, это просто автор, тайнозритель Иоанн Богослов продолжает своё пророчество о том, что он видел на небесах? Ведь вся Книга Откровение — это пророчество. Не нужно думать, что пророчество — это предсказание будущего. Иногда так и понимают Откровение Иоанна Богослова, но это чрезвычайно упрощённое, примитивное понимание. Даже в более «простых» пророчествах, которых много в Ветхом Завете, главное — не предсказание того, что будет, а совсем иное. Там главное то, что пророк ставит перед людьми как бы зеркало, и зеркало это не от самого пророка исходит, а от Бога. Это Бог через пророка показывает людям, как в зеркале, их самих через его слова, и, конечно, то, что они видят в зеркале, неприятно. Только что мы прочли, что люди радовались, когда пророки были убиты, потому что пророки их мучили. Как мучили? Очень просто: правдой мучили, пробуждали в людях голос совести. И мы это прекрасно знаем: Александр Сергеевич Пушкин, когда писал «Глаголом жги сердца людей», понимал, что это же очень неприятно, когда тебе жгут сердце чем бы то ни было. Откровение Иоанна Богослова, как и иные пророчества, именно таково: это жгущее зеркало, которое ставится перед нами. Задача рассказать что-то о том, что будет, совершенно вторична. Как вы видите, в Откровении как будто специально нигде ничего не привязано ко времени, ни к какому календарю. Сказал бы автор: «в таком году» (как говорили в Римской империи — «от основания города», ab urbe condita), — нет, ничего подобного не сказано, потому что это не важно.

Итак, всё Откровение — это пророчество. Но когда мы читаем в предыдущей главе: «тебе надлежит опять пророчествовать о народах и племенах, и языках и царях многих», –  то возникает вопрос: то, что дальше, — это продолжение того пророчества, которым является всё Откровение, или это какое-то новое пророчество, отдельное, «пророчество внутри пророчества»? Я держусь именно такой точки зрения: то, о чём здесь рассказывает Иоанн Богослов, — это то, что он увидел не своими глазами на небесах, а то, что он увидел, если можно так выразиться, в глубинах собственной души, проглотив ту книжку (тоже символическую), которая сделала его пророком. Когда пророк говорит что-то, он говорит это не потому, что в момент, когда он разговаривает с людьми, у него какое-то видение и он просто транслирует то, что видит в тот момент. Нет, конечно! Он что-то видит в глубине собственной души. И эта часть — это, как мне кажется, именно такое пророчество — исходящее из глубины собственной души тайнозрителя Иоанна Богослова, т. е. фактически из той книжки, которую он проглотил, и вот она теперь внутри него. Пророчество внутри пророчества. На самом деле эта линия продолжается дальше. Есть пророчество внутри пророчества внутри пророчества. Это пророчество третьего уровня: то, что говорят два свидетеля, которым посвящена эта часть. Кто они такие, эти свидетели? Очень просто: это пророки. Все комментаторы, которые размышляют над тем, кто эти свидетели, говорят, что это, может быть, Моисей и Илия, которые являлись Христу на горе Преображения. Или, может быть, это Илия и Енох, или кто-то другой, но всегда именно из пророческого ряда кандидатуры (если можно так выразиться) на роль этих свидетелей, как они здесь названы в третьем стихе. Здесь не сказано, что именно свидетели говорят, в чём состоит их свидетельство. Мы много в Библии читаем таких свидетельств, и на основе опыта мы начинаем понимать, что может быть такое пророчество в пророчестве в пророчестве, что это уход всё дальше по «пророческому измерению». Есть длина, ширина, высота — три измерения пространства, есть время (как бы четвёртое измерение), а есть ещё, наверное, много других как бы измерений, и одно из них — это то, куда идёт, удаляется дух пророков, когда они пророчествуют. Здесь это уход довольно далеко от нашей обычной земной плоскости в пророческом измерении, уход пророчества в пророчество в пророчество — три шага по пророческому измерению. Мы-то и одного шага, как правило, понять не можем, а тут делаются три таких шага.

Ещё один важный вопрос, который возникает при чтении этого фрагмента. Здесь сказано: «измерь храм Божий, А внешний двор храма исключи». Дальше рисуется картина, что свидетели будут в Святом городе пророчествовать, а потом зверь их убьёт и «оставит их на улице великого города, который духовно называется Содом и Египет, где и Господь наш распят». Когда мы это читаем, у нас, естественно, возникает ассоциация с Иерусалимом, где Господь наш Иисус Христос распят. Дальше мы читаем: «внешний двор храма исключи и не измеряй его, ибо он дан язычникам» и «десятая часть города пала». У нас возникает картина Храма Иерусалимского. Ну, внешний город, внешний двор Храма отдан язычникам, этому даже можно подобрать какую-то историческую аналогию, потому что, когда Откровение было написано, Храм уже был уничтожен, его римляне (т. е. язычники) уничтожили, и попирали, как здесь сказано, Святой город — не только внешний двор Храма, а весь город вообще, и развалины Храма тоже, и не сорок два месяца, как здесь сказано, а сотни лет. Но когда мы подбираем такую очень приближённую историческую аналогию, возникает вопрос: тогда что же так написано «измерь Храм Божий» — а Храма-то давно уже нет, и не будет. Его и сегодня нет. Его, скорее всего, уже никогда и не будет больше в истории, Храма Иерусалимского на Храмовой горе в городе Иерусалиме, потому что после Иисуса Христа эта часть Священной Истории, которая концентрировалась вокруг Храма, закончилась.

О чём же в Откровении здесь сказано? Может быть, имеется в виду не реальный Храм Божий, который был на земле Иерусалимской и которого уже нет, а Храм Божий, который на небесах. Ведь много раз Иоанн упоминает о том, что всё то, что происходит на небесах, что ему явлено в видении, он воспринимает как некое богослужение в Храме. Это можно было бы так толковать, если бы не слова «внешний двор храма исключи, внешний двор храма будут попирать язычники». Такое на небесах просто невозможно, там быть не может никакого внешнего двора, отдельного от внутреннего, и никаких язычников, которые могли бы попирать небесный Храм, где на престоле восседает Сам Господь Бог, а у жертвенника стоит Иисус Христос. Никаких язычников быть не может, такое на нашей земле, конечно, сколько угодно происходит, но не на небесах же! И возникает вопрос: а где же всё это происходит? Понятно, что сам Иоанн даже вопроса такого не задаёт, и нам бы не ответил, если бы мы имели возможность его спросить. Он бы, наверное, нам сказал так: «Ну, мне было это показано, и я вам рассказываю, а где это происходит — я об этом знаю не больше, чем вы». Поэтому, конечно, всё, что мы можем сказать, это только догадки. Не нужно это воспринимать как какое-то окончательное суждение.

Скажу свою догадку. Когда мы читали 10-ю главу, я говорил о том, что в этой главе трубами говорит, в сущности, Дух Святой. Говорит Он душам человеческим. И в ответ на звучание труб происходят какие-то события, в том числе события довольно страшные (типа саранчи, которая мучит людей), и всё это происходит в душах человеческих. Мы, возможно, нечто подобное переживали, но не как голос трубы, а как голос какого-нибудь человека, например, отца Александра Меня: такой голос, как труба, может глубоко проникнуть вглубь нашей души и произвести в ней большие изменения, что и происходило с людьми, приходившими к отцу Александру Меню. Поэтому то, что говорится в девятой и десятой главах о трубах, я воспринимаю как относящееся к душам человеческим. Соответственно, то, что говорится в 11-й главе, — это пророчество внутри пророчества, и я тоже воспринимаю это как относящееся к душам человеческим, и храм, о котором здесь написано, я воспринимаю как храм, находящийся в душе человека. Я сейчас уточню, в каком смысле, но хочу сказать, что в глубине наших душ есть, по слову Библии, образ Божий. И этот образ Божий, и то, что Его окружает, это и есть Храм Бога, находящийся внутри наших душ. Конечно, этот Храм может быть заперт на семь замков в нашей жизни, и мы туда и не входим никогда, и оттуда ничего не выходит. Такое часто бывает, но всё равно, он есть, Храм Божий внутри наших душ. Апостол Павел даже говорил первым христианам, что их тела — это храм Бога. Тем более их души. Но здесь как-то странно сказано, что Храм Божий надо измерить, что Храм Божий будет разделён на какие-то части, и тут изложены какие-то события, которые легко себе представить происходящими в истории, на улицах реального города, когда там кто-то проповедует, а кто-то очень этим недоволен, а кто-то этих проповедников убивает, а кто-то радуется, что их убили, — но такое сложно себе представить и на небесах, и внутри души человеческой. Такое много раз происходило в истории… а вот в душе человеческой? Чтобы мы правильно поняли, как надо в душевном слое прочесть то, что здесь написано, надо понять, что здесь речь идёт не о душе отдельного человека, а (если так можно выразиться) о душе всего человечества (условно говоря, о соборной душе всего человечества). Часто комментаторы определяют то, что здесь сказано о Храме и о пророках, как относящееся к судьбам Церкви Христовой в мире. Это толкование не противоречит тому, что я сказал. Потому что если спросить себя, что сейчас в нашем мире может претендовать на роль такой как бы соборной души человечества, то ответ простой: единственное, что может претендовать на эту роль, — это Церковь. Но, конечно, не в том смысле церковь, как здание из камня, и даже не в том смысле церковь, как какая-нибудь организация (римская курия, наша православная патриархия или что-нибудь в этом роде). Это всё видимые формы — внешние, административные или физические, но за Церковью стоит другая, духовная реальность.

Что же это за духовная реальность, которая стоит за соединением множества разных людей в этой странной сущности, которая называется Церковь? Что их соединяет? Людей же никто (по крайней мере, в наше время) не гонит кнутом в Церковь — сами приходят. Гонит их туда (или, может быть, правильнее сказать — притягивает) притяжение их собственных душ. Так же, как планеты притягиваются к Солнцу, так наши отдельные индивидуальные души притягиваются к соборной душе человеческой, которую представляет собой Церковь, в которой, по Его же слову, живёт Христос. И как планеты вращаются вокруг Солнца, так мы описываем различные траектории вокруг этого центра — Церкви, в которой есть Христос. Может быть, слово «траектория», взятое из астрономии, звучит для нас не очень вдохновляюще, но такая астрономическая аналогия открывает для нас ещё вот что: внутри больших планет есть как бы маленькое солнце — там, в раскалённых недрах, происходит что-то отдалённо подобное тому, что происходит и в недрах Солнца, из-за чего Солнце светится. И в наших душах тоже существует такое Солнце — Христос, вокруг которого мы как бы вращаемся.

Итак, на мой взгляд, здесь под Храмом имеется в виду соборная душа, или душа Адама. Она и есть Храм. Но можно спросить: а как же здесь сказано, что есть внешний двор Храма и что Храм будет разделён на две части — внутреннюю и внешнюю? Здесь уже надо начать чтение и разбор по отдельным стихам 11-й главы.

1И дана мне трость, подобная жезлу, и сказано: встань и измерь храм Божий и жертвенник, и поклоняющихся в нём.

2А внешний двор храма исключи и не измеряй его, ибо он дан язычникам: они будут попирать святый город сорок два месяца.

«Измерение» — это не автор придумал. Измерение встречается во многих подобных пророчествах — как минимум, в пророчестве Иезекииля и в пророчестве Даниила, языком которых автор очень широко пользуется, — не потому, что именно на этом языке ему было всё явлено, а потому что у него нет другого языка, на котором можно было бы выразить те несказуемые содержания, которые в его душе рождались, которые эта пророческая, съеденная книжка рождала в его душе. Но почему и Иоанн Богослов, и Даниил, и Иезекииль, и ещё несколько пророков говорят так настойчиво об измерении? Что означают эти измерения? Мы ведь эти измерения встретим и в конце Откровения Иоанна Богослова: в 21-й главе ангел измеряет Новый Иерусалим, Град Небесный.

15Говоривший со мною имел золотую трость для измерения города и ворот его и стены его...

17И стену его измерил во сто сорок четыре локтя, мерою человеческою, какова мера и Ангела.

Во-первых, мы видим из того, что ангел измеряет Новый Иерусалим, что ничего унизительного в этом измерении нет. Во-вторых, мы понимаем, что из слов, что мера человеческая есть мера и ангела, следует и то, что здесь пророк, измеряющий Храм, мерит его мерой ангела. И тогда мы начинаем понимать, что же за этим измерением стоит. За ним стоит как бы вычисление, как бы оценка (если угодно, почти количественная, численная оценка) того, что в человеческой душе находится внутри Храма, а что находится вне Храма. То есть этим измерением пророк как бы делит наши души на две части: одну, внутреннюю, которая обитает с Богом, и другую, внешнюю, которая попирается язычниками. Я уже не говорю о язычниках настоящих, которые много раз попирали всё святое в истории человечества (ну, хоть в нашей стране: вчерашние православные были разрушителями своих собственных храмов). Я о другом хочу сказать — о нашей собственной душе. Мы все знаем, что она неоднородна, это не единый слиток золота, которым, может быть, она является у святых. Она делится на части, и есть часть хорошая, и есть часть плохая. И сказано про Слово Божие, что Слово Божие подобно мечу, которое доходит до глубин сердец и рассекает их пополам. «Измерение» и есть разделение глубин человеческих душ на две части – на ту, которая принадлежит Богу и может быть спасена, относится к внутреннему двору, и внешнюю, которая Богу не принадлежит, от Него отделена или, точнее говоря, сама себя от Него отделяет. В измерении соединены две вещи — познание людей и действие над людьми, т. е. суд. Познание и действие в библейском понимании не разделены, это единое целое. И здесь измерение и есть и познание, и действие. Нам как бы говорит Господь устами пророка: «Я на тебя посмотрел, тебя увидел, тебя узнал. И тем, что Я тебя узнал, — Я тебя судил. Не обязательно судил в осуждение, может быть, судил во спасение. А может быть (что вероятнее всего), одну часть твою, которая принадлежит ко внутреннему двору, Я предназначил, отнёс Своим пониманием к спасающейся, а другую часть Я отнёс к той, которую спасти нельзя». Надо понимать, что в нас много такого, что к Богу на небеса взойти не может и спасено быть не может. Поэтому апостол Павел сказал о том, что мы спасёмся, конечно, но спасёмся как погорельцы (как он говорит, «как бы из огня»): все обгорелые, часть нашего существа, нашего «я», спасётся, а часть — нет. Вот о чём здесь речь «о двух дворах», как мне кажется. Причём два двора относятся и к нашей индивидуальной душе, и ко всему человечеству тоже. Всё человечество… его соборная душа тоже неоднородна, она тоже частью отдана миру сему, а часть — с Богом.

То, что мы читаем здесь и дальше, написано, как будто специально, как не относящееся к психологии, без психологических терминов (которых, кстати, в те времена почти и не было), а в терминах исторических. Наряду с тем, что это просто от недостатка языка для описания того, что происходит в душах людей, это ещё и некое поучение нам, потому что то, что происходит в человеческих душах, и то, что происходит в истории, — это не две разные вещи, это единое целое, и то, что происходит в истории как событие, в огромной мере связано с тем, что происходит в человеческих душах, этим инициируется и определяется. Мы, пройдя школу марксизма, помним теорию, которая говорит о том, что, наоборот, базис определяет надстройку, и то, что происходит в истории, в экономике, в материальном мире, определяет то, что происходит в душах человеческих. Но когда мы видим такие события, как попытка построения коммунизма в нашей стране, как возникновение христианства, как начало Первой мировой войны («Откуда это всё взялось? Так вроде всё было нормально! И вдруг такое, на ровном месте!»), то мы начинаем задумываться: а мы не только материальны. И не столько даже материальными причинами определяется то, что происходит в истории, а определяется водоворотами, которые происходят в человеческих мозгах и душах, и если какой-нибудь тайфун завертелся в душах людей, как бывало не один раз в истории, то спокойно тоже не будет: тайфун выплеснется из души человеческой в историю. Поэтому и в Откровении Иоанна Богослова слой исторический и слой, который находится в душе человеческой, связаны. Поэтому и возможен такой язык, каким здесь говорится о двух свидетелях, пророках, можно сказать, следующего уровня глубины за самим Иоанном Богословом. Кому они говорят? Здесь сказано: «огонь выйдет из уст их и пожрёт врагов их; если кто захочет их обидеть, тому надлежит быть убиту». Мы знаем, как пророки «поражают врагов своих», как они (если так можно выразиться) «убивают их» — словом! Это показано в самом начале Откровения Иоанна Богослова, там явлено видение Иисуса Христа, Он держит в деснице Своей семь звёзд, и из уст Его выходит острый с обеих сторон меч, и дальше мы читаем, что этот меч есть Слово Божие. Только таким мечом пророки и орудуют! И что они этим мечом поражают, куда они его втыкают? Ясное дело — в души человеческие! «Огонь выйдет из уст их и пожрёт врагов их», –   имеется в виду, что пожрёт этот огонь те души, которым адресовано слово пророка, или ту часть душ, которая сопротивляется Слову Божьему, которая Слово Божие не принимает. Смешно было бы думать, что пророки действительно убивают тех, кому адресовано их слово. Они их не убивают, они «убивают» примерно так, как врач прижигает каким-нибудь средством язву, так и они убивают язву, живущую в душах, грызущую их, убивают паразитов душевных, если можно так выразиться, — червей, бесов, называйте их как угодно.

Может быть, удивительно, что написано про них: «Они имеют власть затворить небо... имеют власть над водами, превращать их в кровь», т. е. совершать какие-то реальные действия в нашем мире. Это тоже некая отсылка к образу пророков, которые были в истории, которые описаны в Библии. К Илие, во времена которого было затворено небо и не было дождя, и по его слову небо отворилось, и к Моисею, который превращал воду в кровь (одно из чудес египетских).  Здесь просто даётся намёк на то, кто эти пророки. Но не нужно думать, что это конкретно Моисей и конкретно Илия. Если бы это было так, то здесь бы так и было сказано, а здесь сказано словами пророка Захарии: «это суть две маслины и два светильника, стоящие перед Богом земли», – и сам пророк Захария тоже не говорит, кто эти две маслины, мы можем об этом только догадываться. То есть под двумя свидетелями здесь имеются в виду пророки всех времён, пророки, которых убивают. Отец Александр Мень, что, не пророк нашего времени? Какова его судьба? Ровно как у этих пророков — «быть убиту». Это было, есть и будет. Такова судьба пророков.

Несколько слово том, что здесь, может быть, смущает: зверь, выходящий из бездны. В седьмом стихе:

7 И когда кончат они свидетельство своё, зверь, выходящий из бездны, сразится с ними, и победит их, и убьёт...

Бездна, конечно, та самая, о которой говорится в начале девятой главы:

1Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладязя бездны.

Я говорил о том, что бездна для евреев того времени ассоциируется, наверное, с морем. Но бездна, которая здесь, в этой главе Откровения, это в первую очередь бездна наших душ. В них много чего на донышке, так сказать, за видимым нам слоем подсознания. Такая бездна тоже существует, и о ней тоже в Откровении речь. А зверь, о котором здесь говорится, — о нём будет говориться гораздо больше в 13-й главе:

1И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью головами...

4 и поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему? и кто может сразиться с ним?

И сказаны такие трудные для нас слова:

7 И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем.

Бог на нашей стороне. «Бог с нами, кто против нас?», «С нами Бог, разумейте, языцы, и покоряйтеся, ибо с нами Бог!» — мы поём в церкви. Но всё это не означает, что победа Бога на земле легка и достигается как бы автоматически. Нет, она достигается через кровь, через смерть и через огромное усилие тех на земле, кто эту Его кровавую и трагическую работу на земле согласен делать, — людей, сражающихся с этим зверем из бездны, таких, как отец Александр Мень. Когда этот зверь из бездны принимает, допустим, форму фашизма, мы ясно видим: это зверь из бездны, он почти нагляден нам. Глядя на Освенцим, мы понимаем, что это уже не дело рук человеческих, это какое-то дьявольское дело. Но главное-то сражение, как ни странно, не там. Главное сражение — в душах людей, потому что Освенцим — это, в первую очередь, плод изуродованных душ человеческих. Со зверем и бездной пророки (бывшие, настоящие и будущие) сражаются в первую очередь в душах людей, и в своей собственной душе тоже, потому что пророк — тоже человек, и в его душе тоже этот зверь есть.

Мы видим в итоге, что пророки после своей смерти, после трёх с половиной дней, лежали непогребённые (что невозможно по законам Израиля), и они, во-первых, воскресли, а во-вторых, вознеслись, т. е. с ними произошло то же, что с Иисусом Христом. Конечно, пророки — в какой-то мере намёк на Иисуса Христа. Но в каком смысле намёк? Намёк таков: пророки (истинные, а не лжепророки) причастны ко Христу. Судьба Иисуса Христа в нашем мире — это часть судьбы пророков: как Его убили, так их убьют, как Его мучили, так и их будут мучить. И как Он победил, так победят и они. В итоге.

 

Лекция 12. Апокалипсис. 26.05.09

 

Мы прочтём окончание 11-й главы Откровения Иоанна Богослова, с момента, когда начинает звучать последняя, седьмая труба, и начнём 12-ю главу. 12-я глава начинает совсем отдельную интермедию, её принято условно называть «Жена, облечённая в солнце». Итак, мы в один день читаем конец одной главы вместе с началом другой. Почему так? Потому что есть логический раздел между тем, что излагается в начале 11-й главы («пророчество в пророчестве», содержание той книжки, которую съел тайнозритель Иоанн Богослов), и продолжением после 13-го стиха, где пророчество кончается и начинается звучание седьмой, последней трубы. Конечно, и седьмая печать, и седьмая труба, и потом седьмая чаша — всё это очень значимо, потому что седьмое, последнее, как в музыкальном произведении всегда особенно мощно звучит конец, так и тут. Так что, конечно, есть такой незримый раздел посреди 11-й главы перед 14-м стихом, с которого мы сегодня начнём. Он незримый по очень простой причине: если бы поставили тут раздел между главами (а могли поставить, это не автор ставил разделы между главами, а потом, через века после него поставили), 12-я глава была бы совсем маленькая, с 14-го по 19-й стих. Такая прозаическая причина. Прочтём теперь про седьмую трубу, потом я скажу про отрывок в целом, и разберём его по стихам.

14Второе горе прошло; вот, идёт скоро третье горе.

Хочу напомнить, что второе горе прошло отнюдь не в начале 11-й главы. Второе горе — в девятой главе:

12Одно горе прошло; вот, идут за ним еще два горя.

Там второе горе — странная саранча, она же кони, которые убивают людей и ртом, и хвостами. Сказано: «вот, идёт скоро третье горе», и мы ждём, что это третье горе будет в ближайших же стихах, но не дождёмся.

15И седьмой Ангел вострубил, и раздались на небе громкие голоса, говорящие: царство мира соделалось царством Господа нашего и Христа Его, и будет царствовать во веки веков.

16И двадцать четыре старца, сидящие пред Богом на престолах своих, пали на лица свои и поклонились Богу,

17 говоря: благодарим Тебя, Господи Боже Вседержитель, Который еси и был и грядёшь, что ты приял силу Твою великую и воцарился.

18 И рассвирепели язычники; и пришёл гнев Твой и время судить мёртвых и дать возмездие рабам Твоим, пророкам и святым и боящимся имени Твоего, малым и великим, и погубить губивших землю.

19 И отверзся храм Божий на небе, и явился ковчег завета Его в храме Его; и произошли молнии и голоса, и громы и землетрясение и великий град.

Здесь надо бы поставить не точку, а точку с запятой. Чувствуется просто на слух, что тут что-то важное, торжественное, величественное, но если к этому не приложить собственных стараний, чтобы понять, то всё, ради чего это написано, пройдёт мимо нас. И это притом что Откровение Иоанна Богослова головой понять практически невозможно. С нашей точки зрения оно не логично, но это не потому, что там что-то не логично, а потому, что та небесная логика, которая в видении была показана, в нашу голову плохо вмещается, да она и в голову автора, Иоанна Богослова, плохо вмещается, — это видно по тому, как он мучится, чтобы вложить в человеческие слова те странные, торжественные, величественные, страшные видения, которые ему являлись. Так что в нашей логике дело, а не в том, что тут что-то не так. А как же воспринимать, если не логикой? Я могу посоветовать свой личный способ восприятия, который у меня естественным образом возник: я воспринимаю Откровение как музыку. Но, конечно, не ухом, потому что здесь образы в основном визуальные. Здесь, конечно, слуховое тоже есть, даже в этом отрывке: громкие голоса на небе, труба трубит. Но звуки — это всё-таки меньшая часть Откровения, а большая часть — это визуальные образы, но визуальные образы сами по себе ритмичны, как музыка, сами по себе образуют некий узор. Можно сказать, что визуальные образы как бы танцуют перед нами, через них Господь показывает нам некий танец, который на самом деле — текст, глубокое содержание. Известно, что пчёлы, например, танцем передают направление, куда им лететь, где мёд собирать. Так же, примерно, и здесь: танец визуальных образов — это текст для нас, он передаёт содержание. Или ещё есть у Конан Дойла рассказ про Шерлока Холмса «Тайна пляшущих человечков», там картиночки, как иероглифы, человечки, которые пляшут, а на самом деле зашифрованный текст. Примерно так и здесь. Если мы смотрим, как танцуют, даже без музыки, мы немножко и как бы слышим при этом неслышимую музыку, которая танец сопровождает. Вот примерно так же можно читать Откровение: как бы слышать ритм, музыку сменяющихся зрительных образов, и тогда, конечно, это будет не логика. Мы же обычно звучащую музыку не логикой воспринимаем, а как-то иначе, и музыка входит не в наш ум, а в наше сердце. Вот так же можно настроиться, чтобы воспринимать музыку Откровения так, что она тоже будет входить в наше сердце. Но при этом детальный разбор того, что здесь написано, необходим просто для того, чтобы эту музыку услышать. Я ведь не претендую на то, чтобы прямо точно всё расписать и разложить по полочкам. Есть много таких комментариев к Откровению, которые пытаются всё это разложить по полочкам. Они даже не то что какие-то неправильные (это было бы полбеды), а они смешные, потому что видна дистанция огромного размера между тем, что написано в Откровении, и теми несчастными полочками, в которые автор таких комментариев пытается это запихнуть. Я не ради этого, чтобы по полочкам разложить, всё это разбираю, а для того, чтобы стала слышна музыка Откровения.

То, что было до этого, в начале 11-й главы, — пророчество о двух святых, которые будут как светильники, о звере, который с ними сразится, как они умрут, но потом взойдут на небо, — всё это на самом деле какая-то интерлюдия или интермедия после шестой трубы и перед седьмой трубой. Эти интермедии есть во всех трёх семёрках: в семёрке печатей интермедия с запечатыванием святых, в семёрке труб и после семёрки чаш тоже будет, только уже не интермедия, а как бы финал. Почему интермедия именно после шестой, а не седьмой трубы, где, казалось бы, должен быть конец и её естественно поставить, и почему вначале — тоже после шестой печати? Мне кажется, дело здесь вот в чём. Седьмая труба, седьмая печать, седьмая чаша — последние, они знаменуют собой конец. Но что такое этот конец? В Откровении Иоанна Богослова конец — это победа Бога, Новый Иерусалим, но только в самом конце Откровения конец полностью показывается уже открытым текстом. А здесь на него даётся только как бы намёк последней, седьмой трубой, так же, как и седьмой печатью, как и седьмой чашей. И после седьмой печати, после седьмой трубы происходит как бы возврат к началу — начинает звучать очередная семёрка, исполняемая уже на другом инструменте (сначала инструментами были печати, потом трубы, потом чаши), как в оркестре одна и та же мелодия может исполняться сначала одним инструментом, потом с некоторыми изменениями другим инструментом и т. д. Я говорил, что первое исполнение семеричной мелодии печатями, как мне кажется, исполнялось как бы от имени Сына Божия Иисуса Христа, Который выступает в Откровении в виде Агнца, и оно было адресовано истории человеческой, под видом свитка выступала история человечества, в которой, как мы знаем, действует Иисус Христос. А то, что заканчивается звучанием семи труб, — это, мне представляется, говорит другой инструмент — голос Духа Святого, Который адресован уже не истории человечества, а отдельной человеческой душе, человеческой психике. И потом, когда закончатся семь труб, после длинной интермедии, которую мы начнём сегодня читать, опять зазвучит очередная, последняя семёрка, исполняемая уже последним инструментом, голосом Самого Господа Бога Вседержителя, голосом Судьи, — это и будут те самые семь чаш. Но до этого мы дойдём, я не буду забегать вперёд. Но важно понять, что здесь, после седьмой трубы, т. е. как бы конца, и перед возвратом опять к началу, перед первой чашей, идёт длинная интермедия — Жена, облечённая в солнце, и многое ещё, что с ней связано. Эта интермедия, занимающая 12-ю, 13-ю и 14-ю главы, — это как бы огромное отдельное видение, видение в видении, — как было «пророчество в пророчестве», так и тут это «видение в видении». Жена, облечённая в солнце. Именно в этом «вставном» видении с 12-й по 14-ю главу мы видим исполнение того, что в начале 11-й главы выступает как пророчество. В частности, зверь, выходящий из бездны, который упоминается в седьмом стихе 11-й главы как бы мельком: он «сразится с ними, и победит их, и убьет их», — всё это детально расшифровано, разобрано как раз в этой вставной интермедии. То есть её можно рассматривать как детализацию, исполнение, разъяснение того, что в начале 11-й главы дано как пророчество.

Иногда говорят, что архитектура — это застывшая музыка. Мне эти три семёрки (семёрка печатей, семёрка труб, семёрка чаш) представляются как бы тремя элементами архитектурного свода, которые сходятся в одной точке, — три аркбутана (выражаясь языком готической архитектуры). Они полностью подобны друг другу, но их три, потому что на двух свод бы не держался, нужно минимум три. Они все сходятся в одной замковой точке, в одном замковом камне. Что же такое этот замковый камень? Это именно тот самый конец — победа Бога, новое небо, новая земля, Новый Иерусалим, и времени больше нет, и т. д. «Всё новое» и есть замковый камень, место, где три «арки» сходятся в одну точку и идёт резкий взлёт вверх, в какое-то новое существование, которое нам даже трудно себе представить. И автор вряд ли сам придумал такую конструкцию Откровения, ему так было показано. Ему все три элемента конструкции, может быть, были даже показаны одновременно. Я допускаю, что он в видении всё это (печати, трубы, чаши) видел одновременно, как мы слышим одним ухом один разговор, другим ухом — другой разговор, и одновременно воспринимаем и то, и другое. Так и автор видения вполне мог одновременно воспринять все три элемента этой архитектурно-музыкальной конструкции, но нам-то он может их все передать только по очереди. Поэтому ещё раз хочу подчеркнуть, что то, что за чем идёт, всю временную последовательность, временную логику не нужно воспринимать как что-то очень важное. Важна та эмоциональная начинка, которая есть у этих образов: важно не то, какие слова после каких стоят, а важно то, как звучит каждое слово, с какой интонацией.

Теперь прочтём этот фрагмент по отдельным стихам.

4Второе горе прошло; вот, идёт скоро третье горе.

Что такое третье горе? В том, что мы прочли, уже как бы показан, дан намёк на конец времён, на победу Бога. А где горе-то? Горя и не видно. Тут может быть две интерпретации. Первая: автор в конце концов просто забыл, что ему было показано как третье горе (мы в своих снах тоже ведь не всё помним). Другая: под третьим горем понимается борьба дракона, дьявола с Женой небесной и со святыми, которая описана в следующей, 12-й главе. Может быть, вот это — горе, а может быть, в уме тайнозрителя было какое-то третье горе, которое было подобно саранче или жалящим коням, но оно, как менее яркое, менее выразительное событие было перекрыто очень ярким и очень мощным видением Жены, облечённой в солнце. Это более яркое видение просто покрыло собой третье горе, и его под ним или за ним не видно. Во всяком случае, первое горе — саранча, второе горе — жалящие кони, а третье горе не очевидно, дальше нет ничего похожего ни на саранчу, ни на коней.

Дальше мы наконец-то читаем, как раздалась долгожданная седьмая труба.

15И седьмой Ангел вострубил, и раздались на небе громкие голоса, говорящие: царство мира соделалось царством Господа нашего и Христа Его, и будет царствовать во веки веков.

16 И двадцать четыре старца, сидящие пред Богом на престолах своих, пали на лица свои и поклонились Богу.

Это, конечно же, как бы предварение конца — полной победы Бога, когда царство мира сделается Царством Бога. Но если бы эта победа относилась прямо к тому моменту, который здесь описан, тогда зачем дальше ещё какие-то сражения с драконом, какие-то «чаши гнева», когда победа уже состоялась? Поэтому мы понимаем, что то, что пишется здесь, не означает, что победа уже состоялась во времени (вот она уже есть, и всё, и точка). Здесь это дано только как предчувствие, намёк на будущую победу, и хочу подчеркнуть, что этот намёк даётся в конце каждой семеричной фуги, которая исполняется сначала печатями, потом трубами, потом чашами. Вот, например, про печати, в конце шестой главы:

17 ... пришёл великий день гнева Его, и кто может устоять?

День гнева — это конец, это день Страшного Суда, и, казалось бы, в шестой главе этим должно было бы всё и кончиться. Но ничего не кончается: мы видим, что за этим начинаются трубы. И в седьмой главе, после запечатывания святых:

11И все Ангелы стояли вокруг престола и старцев и четырёх животных, и пали перед престолом на лица свои, и поклонились Богу,

12говоря: аминь! благословение и слава, и премудрость и благодарение, и честь и сила и крепость Богу нашему во веки веков! Аминь.

Казалось бы, вот он — конец. Всё, победа: все поклонились, торжествуют! Это было после печатей. То же самое поклонение мы встречаем и в сегодняшней главе, после труб. И дальше, после того как семь чаш изливаются на землю, и после длинного рассказа о вавилонской блуднице, поклонение после семи чаш тоже есть в 19-й главе. То есть каждый раз поклонение знаменует конец, знаменует полную победу, а победа как бы звучит — и откладывается дальше и дальше, и только в самом конце она уже звучит полным голосом. Чем-то это похоже на то, как устроены симфонии: разные инструменты проводят одну и ту же тему, как бы доводят её почти до конца, но симфония не кончается, и только в самом конце тема уже звучит полным голосом.

Здесь сказано: «царство мира соделалось царством Господа нашего и Христа». Противопоставлены царство мира и Царство Бога. Почему так сказано? Потому что под царством мира подразумевается ни больше ни меньше, как царство дьявола, и об этом говорится во многих местах Библии, и в Ветхом Завете, и в Новом: дьявол как князь мира сего. Но князь незаконный, князь самозваный, и поэтому в итоге он из захваченного им мира изгоняется. Причём изгоняется как бы в два приёма. Сначала он изгоняется с небес, в 12-й главе:

9низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною.

Низвержен откуда? С небес на землю.

А в 19-й главе мы читаем:

10И схвачен был зверь и с ним лжепророк, производивший чудеса... оба живые брошены в озеро огненное, горящее серою.

Существа, через которых действуют дьявольские силы, с земли сброшены в ад (в то, что мы называем адом), и земля очищена от них, и захваченная ими власть над землёй на этом кончается.

Дальше сказано в 11-й главе: «... благодарим Тебя, Господи Боже Вседержитель, Который есть, и был и грядёшь». Это будущее время звучит странно, особенно в греческом тексте, потому что Он уже принял силу великую, уже победил — а почему-то написано, что Он ещё грядёт, что Он ещё в будущем. Это, скорее всего, дописка кого-то из переписчиков, потому что слова «грядёшь» нет в наиболее надёжных текстах. Может быть, это заимствование из того, что в Откровении, в более ранних главах, говорится о Христе: «Он был, и есть, и придёт». Это говорится о будущем Пришествии Христа, как бы взгляд вперёд, в то, что на небесах всё вместе — и то, что было, и то, что есть, и то, что будет, и образуется нечто единое, то, что мы называем «вечностью». Там это как бы предчувствие, что Бог ещё только в будущем победит, а тут, в контексте 11-й главы, «грядёшь» уже неуместно, потому что этот стих, как я говорил, — отсылка к концу, к моменту, когда всё свершилось. Поэтому это «грядёшь» лучше было бы из текста убрать, это поздняя дописка.

Дальше странные слова, которые почему-то связываются с победой Бога:

18 …рассвирепели язычники; и пришёл гнев Твой.

Дело в том, что под язычниками тут имеется в виду, конечно, то же самое, что и во втором стихе 11-й главы:

2 А внешний двор храма исключи и не измеряй его, ибо он дан язычникам: они будут попирать святый город сорок два месяца.

Кто эти язычники? Можно, конечно, толковать на буквальном уровне, примитивно: есть евреи — люди, которые знают истинного Бога, а есть римляне, греки, персы и т. д., все они — язычники. Но дело же не в том, что греки, римляне и кто-то ещё (по-гречески «этни», «народы», а по-еврейски «гоим») — люди других народностей и религий. Дело в том, что через язычников действуют силы тьмы, противостоящие народу израильскому, в котором действует Бог. Это главный сюжет Ветхого Завета, и с этим связано противопоставление язычников и евреев: не потому, что евреи чем-то принципиально лучше, скажем, египтян, греков или ещё кого, а потому что в народе израильском действует Бог, а в тех народах естественным образом (поскольку они истинного Бога не знают) действуют силы, Богу противостоящие, силы тьмы. Я говорил, что храм, о котором здесь говорится, это, конечно, не каменный храм, который ко времени написания Откровения был разрушен, а это в первую очередь храм нашей души, и там тоже действуют силы света и силы тьмы. Поэтому язычники, которые рассвирепели, — это и есть духи тьмы, которые действуют в отдельной человеческой душе, которой посвящён весь этот фрагмент с трубами, но и духи тьмы, которые действуют и в человеческой истории. Конечная победа Бога — это, естественно, победа не над народами-язычниками (греками или какими-то ещё), а это победа именно над духами тьмы, которые действуют на земле, и, как сказано выше, эта власть действовать на земле у них отнимается.

В 18-м стихе сказано: «время судить мёртвых». Об этом суде над мёртвыми сказано уже почти в самом конце Откровения, в 20-й главе:

12И увидел я мёртвых, малых и великих, стоящих пред Богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мёртвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими.

Это будет только через несколько глав, а здесь уже есть предвкушение этого, предварение, потому что здесь вообще предварение конца. И как сказано в 20-й главе: «мёртвые, малые и великие, стоящие перед Богом», так и здесь подчёркнуто: «рабам Твоим, пророкам, и святым, и боящимся имени Твоего, малым и великим». Это специально подчёркнуто, потому что «пророки» — это пророки Ветхого Завета, «святые» — так себя называли первые христиане (не потому, что они жили какой-то особо святой жизнью, в современном понимании этого слова, а «святые» в смысле «отделённые», «живущие другой жизнью», не такой, как весь окружающий их мир). «Боящиеся имени Твоего» — это специальное наименование тех людей, не евреев, которые ещё только шли к почитанию Бога Израилева (ходили в храм и т. д.). Специально подчёркнуто: «малым и великим», т. е. всем. Это сказано ради того, чтобы мы не представляли себе, что сто сорок четыре тысячи запечатанных, о которых мы читали в седьмой главе, — какая-то элита, избранные. Нет, эти «избранные» — все, и малые, и великие. Но тогда можно спросить: а почему же избранные, и кто же не избранные? Ответ на этот вопрос прост: не избранные — те, кто от Бога отказывается, те, кто принимает в себя этих самых язычников (в смысле духов тьмы) и сам становится язычником. Вот что здесь имеется в виду — противобожие (если так можно выразиться). Вот что имеется в виду под словом «язычники», и вот кто не входит в число этих избранных.

Здесь ещё сказано: «дать возмездие рабам Твоим, пророкам», и т. д. В греческом тексте сказано более точно: дать плату, воздаяние.  Здесь не идёт речь о мести. Здесь идёт речь о воздаянии.

Мы читали в шестой главе про мучеников за Бога, мучеников за Христа:

9 …под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели.

10И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?

Здесь слово «мстишь». Под ним опять в греческом тексте слово «экдикейн» — не то, что мы понимаем в русском языке под словом «месть». Здесь имеется в виду оправдание, «воздаяние по правде дел их». «Каждому по делам его», как сказано в том, что мы только что прочли о суде над мёртвыми в 12-м стихе 20-й главы. Вот что имеется в виду, а совсем не какая-то крутая кровная месть (ты меня обидел, оскорбил, а я тебя за это обижу или оскорблю ещё больше).

Здесь сказаны ещё такие странные слова: «погубить губивших землю». Если мы понимаем под язычниками духов тьмы, действующих в реальных людях-язычниках, то нам понятно, что «губящие землю» — это, наверно, они и есть. Но только как они землю губят, эти духи тьмы? Хочу ещё раз напомнить, что то, что здесь сказано применительно к человеческой истории, к тому, что совершается на земле, на нашей планете, в тысячелетней истории человечества, — то же самое можно понять как совершающееся на такой маленькой планете, как наша душа, на протяжении не тысяч лет, а одной человеческой жизни на этой земле. Тогда это естественно читается: духи тьмы губят человеческую душу, они и каждого из нас, и вообще человеческие души стремятся погубить. А Господь стремящихся погубить человеческие души самих погубит. Это естественно: мы, когда принимаем какую-нибудь таблетку антибиотика, делаем то же самое с физическими врагами нашего тела — с микробами, которые в нас живут. Но в нас живут и такие же духовные «микробы» (если можно так выразиться), которые стремятся наши души погубить, — духи тьмы, и у нас нет таблетки, которую мы могли бы принять, чтобы их уничтожить. Мы можем стараться, но только с Божьей помощью, и в конечном счёте погубить их в нашей душе может только Сам Господь Бог. А в конце времён, как здесь говорится, Он погубит этих врагов наших душ везде. Я говорил, что есть понятие «коллективной души человечества», души единого Адама. И в душе коллективного Адама Господь погубит губивших эту душу на протяжении всей истории человечества.

19И отверзся храм Божий на небе, и явился ковчег завета Его в храме Его; и произошли молнии и голоса, и громы и землетрясение и великий град.

Молниями, голосами и всем прочим каждый раз отмечается отсылка к концу всего. Так, например, сказано о семёрке печатей в шестой главе, в 12-м стихе: «произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь. И звёзды небесные пали на землю». Там это после печатей, а здесь землетрясение, громы, молнии — после труб, а в 16-й главе, в 18-м стихе мы читаем, после седьмой чаши:

18И произошли молнии, громы и голоса, и сделалось великое землетрясение, какого не бывало с тех пор, как люди на земле. Такое землетрясение! Так великое!

Землетрясение — это разрушение чего-то, что казалось твёрдым, прочным и стояло всегда. И только там, после последней чаши, мы узнаем, что же в итоге разрушено землетрясением: разрушен великий город Вавилон. Это, конечно, тоже символ — как бы Анти-Иерусалим; если Новый Иерусалим — то, где Бог обитает с людьми, то его антипод — Вавилон. Но об этом мы будем говорить дальше, я просто напоминаю, что каждый раз, когда речь идёт о молниях, громах и землетрясениях и т. д., это нас отсылает к конечному моменту, когда наконец-то всё исполняется.

При чтении этого стиха могут возникнуть вопросы. Во-первых: «И отверзся Храм Божий на небе» — что это за храм Божий? И что за «ковчег завета Его в храме Его»? Этого ковчега мы до сих пор не видели. Хочу напомнить, что реальный, земной Храм Иерусалимский к этому моменту уже не стоял в Иерусалиме, он был разрушен войсками Тита. Более того, что касается Ковчега Завета, который в Храме хранился во времена Соломона, — его уже не было даже в те времена, когда Храм стоял. Ковчег куда-то девался, ещё когда Навуходоносор разрушил первый Храм, на земле этого Ковчега давным-давно нет. Но оказывается, он не пропал, и сам Завет никуда не пропал (Ковчег Завета — это же символ союза Бога с людьми). Оказывается, на небесах хранился этот символ союза Бога с людьми, и после всех страшных перипетий, которые описаны в Откровении Иоанна Богослова, наконец-то осуществляется этот Завет, который Ковчег земной только символизировал. Как осуществляется? Здесь сказано: «отверзся храм Божий на небе». Как я говорил, нас здесь отсылают к самому концу Откровения, а там написано, что это за храм, — это весь город Новый Иерусалим (как бы город, а на самом деле не город, это какая-то целая новая Вселенная, в конце описаны его огромные размеры: таких городов и сегодня нет, а тем более в те времена). Новый Иерусалим, новая Вселенная какого-то специального храма не имеет, потому что она сама есть этот храм, в ней обитает Бог с людьми. На Новый Иерусалим, который только ещё будет на новом небе, этот фрагмент только намекает, как бы предвосхищая. Но, с другой стороны, мы этот храм небесный встречаем в 15-й главе, ещё задолго до конца:

5 И после сего я взглянул, и вот, отверзся храм скинии свидетельства на небе.

Скиния и храм — одно и то же, просто скиния — это палатка, а храм — каменный. Раз он отверзся, значит, вот-вот должно быть полное объединение Бога с людьми. Оно и будет в конце. Но до этого происходит ещё многое:

6И вышли из храма семь Ангелов, имеющие семь язв.

И они вылили семь язв, как сказано в 16-й главе, «семь чаш гнева Божия на землю». Как это так? Почему союз Бога с людьми, который уже обозначен открытием храма, должен начаться с каких-то «чаш гнева», с каких-то язв? Не забегая вперёд, просто кратко скажу: не нужно понимать это как какое-то мщение Бога людям, какое-то уничтожение, какое-то поражение людей. Чаши гнева, язвы — это суд и очищение, потому что Бог с такими людьми, какие мы сегодня и здесь, в союз вступить не может. И так же, как каждый из нас при нашей физической смерти должен пройти какое-то тяжкое испытание, которое приведёт к очищению наших душ и после которого души получат царство по нашей смерти — соединение с Богом, точно так же и всё человечество, прежде чем соединиться с Богом в Новом Иерусалиме, должно пройти через тяжкое испытание очищения. Собственно, большая часть Книги Откровение этому и посвящена — испытаниям и одновременно очищению человечества, приготовлению к союзу с Богом.

Теперь давайте прочтём шесть стихов 12-й главы — наиболее, может быть, известное место из всего Откровения Иоанна Богослова — про Жену, облечённую в солнце.

1И явилось на небе великое знамение: жена, облечённая в солнце; под ногами её луна, и на главе её венец из двенадцати звезд.

2Она имела во чреве, и кричала от болей и мук рождения.

3И другое знамение явилось на небе: вот, большой красный дракон с семью головами и десятью рогами, и на головах его семь диадим.

4Хвост его увлёк с неба третью часть звёзд и поверг их на землю. Дракон сей стал перед женою, которой надлежало родить, дабы, когда она родит, пожрать её младенца.

5 И родила она младенца мужеского пола, которому надлежит пасти все народы жезлом железным; и восхищено было дитя её к Богу и престолу Его.

6 А жена убежала в пустыню, где приготовлено было для неё место от Бога, чтобы питали её там тысячу двести шестьдесят дней.

На этом пока поставим точку с запятой и попробуем хоть чуть-чуть разобраться, что это за Жена. Чтобы это понять, я должен предпослать некую прелюдию: этот вопрос сложен для понимания.

Я много раз говорил, что мы в Откровении сталкиваемся с описываемыми событиями как бы в двух планах. С одной стороны, они происходят где-то в вечности на небесах, где времени как такового нет и где начало и конец, Альфа и Омега совмещены и всё, чему предстоит только совершиться, в каком-то смысле уже совершилось, и это можно увидеть. Поэтому, собственно, тайнозритель Иоанн Богослов там, на небесах, всё это и видит — всё то, что на земле ещё не совершилось и только в будущем совершится, а он это уже видит. Это как бы один слой — вечность. Другой слой — это земля, обычная, разворачивающаяся во времени, человеческая история. Хочу подчеркнуть, что можно смотреть на то, что происходит в вечности, с точки зрения вечности (с того же уровня), а можно смотреть на то, что происходит в вечности, с точки зрения земли, как бы снизу вверх, и Иоанн Богослов почти всё время именно так и смотрит. Более того, комментаторы к Откровению, как правило, тоже именно так и смотрят: они пытаются то, что происходит там, на небесах, как это описано в Откровении, привязать к каким-то событиям в истории человечества: в истории Римской империи, в истории Израиля и даже в современной истории. А есть обратная точка зрения: сверху вниз, из вечности на человеческую историю. И значительная часть того, что показано в Откровении, — это именно такой взгляд, и ангелы говорят именно с этой точки зрения: это взгляд на человеческую историю с небесной, высоты. Такой взгляд нам уже трудно понять. И, наконец, последний взгляд, понятный нам всем, — взгляд на человеческую историю с точки зрения человеческой же истории, это то, что мы видим, открыв любой учебник истории: совершаются всякие события, но никакого смысла и никакой организующей идеи в них не видно. Вот такие четыре возможных точки зрения (из вечности на вечность, из времени на время и из одного на другое – из вечности на время и из времени на вечность). В дополнение к этой, уже достаточно сложной, оптике Откровения Иоанна Богослова мы именно в тот момент, когда читаем о знамении Жены, вступаем в ещё более сложную сферу, где есть ещё четыре символических слоя, в дополнение к тем, временным. Эти четыре символических слоя ещё древние еврейские дохристианские комментаторы Библии уже видели и отмечали. Я расскажу о них своими словами. Первый слой — это слой буквальный, то самое, что видно: Жена, Женщина, таким образом украшенная (звёздами, солнцем и луной); красный дракон — тоже образ конкретный. Над буквальным слоем есть другой, исторический слой, где за образами Жены и дракона прослеживается то, что происходит в человеческой истории (интерпретаторы Откровения это детально разобрали), в символическом историческом слое под Женой, как правило, имеется в виду Церковь, причём Церковь в двух её вариантах — новозаветная христианская Церковь и ветхозаветная Церковь, Израиль, поэтому звёзды применительно к ветхозаветной Церкви толкуются как двенадцать колен Израилевых, а применительно к новозаветной Церкви — как двенадцать апостолов. Таков символический исторический слой. Третий слой (второй символический) можно условно назвать психологическим. Здесь описано как бы рождение чего-то плодоносными силами (как женщина, способная рождать), и какие-то противодействующие злые силы, которые стремятся этого рождения не допустить, его поглотить. Всё это происходит в наших душах. Когда мы пытаемся сделать хотя бы первое движение к Богу, особенно когда мы уже приходим к Богу всерьёз, окончательно, когда мы крестимся (как говорит чин крещения, в этом таинстве ты умираешь и рождаешься заново), когда это новое рождение происходит, когда мы сами себя заново рождаем душевно, другая часть нашей души — та, которой владеет дьявол, сатана (а это слово означает «противоборствующий», «противоречащий», «противодействующий»), этому противится, пытается не допустить того, чтобы мы стали новыми людьми. И этот процесс не кончается совершением таинства крещения. Он продолжается долго-долго, как мне кажется, до самой нашей смерти: тёмные силы в нашей душе, уже даже где-то ощущая, что победить не могут, всё равно сопротивляются, борются с рождающимся в нашей душе новым человеком.

Я не буду сейчас говорить, что такое в этой интерпретации двенадцать звёзд, поверьте на слово, что этому тоже есть своя интерпретация. Я хотел бы сказать о другом, о главном: об интерпретации в четвёртом (третьем символическом) слое, вселенском. Этот слой самый древний, самый большой. Это, как теперь говорят, вселенские архетипы, которые ощущали люди не то что даже до Христа, их ощущали ещё первобытные люди, и сегодня ощущают. Именно поэтому в образе Жены, облечённой в солнце, и в образе дракона все комментаторы единогласно отмечают нечто архаичное, нечто характерное для очень древних религий, нечто первобытное. И в этом вселенском слое кто такая Жена? Сложно это, на самом деле, словами выразить. Жена — это (если так можно выразиться) некая плодоносная, плодотворная ипостась Бога, но материализованная как часть нашей материальной вселенной. Мы говорим, что Бог — Дух. В этом символическом слое Откровения имеется в виду разделение между той частью Бога (Духа), Который одним Своим словом создаёт мир, и той частью мира, которая на это слово откликается, принимает Его, как принимает женщина мужское семя и рождает. И эта часть мира — тоже духовная, потому что откликается на слово Бога, — она под этой Женой и имеется в виду. Очень упрощённо можно сказать, что эта Жена не Бог, конечно, а это духовная Вселенная, с помощью которой Бог создаёт весь материальный мир. Я должен сказать, что в древних религиях уже были эти предощущения какого-то именно женского существа, из которого Вселенная возникла. Один из примеров — не то богиня, не то зверь, не то как бы вся Вселенная, Тиамат в шумерской мифологии.

А кто такие двенадцать звёзд? Здесь надо напомнить, что вообще число 12 возникло не в христианстве, и не в Израиле, это древнейший символ полноты, который идёт из того же Шумера, где возник образ Тиамат, а может, и еще раньше: мы этот символ проследить дальше, глубже не можем, но это тоже что-то очень древнее. Но что для нас все эти древние образы значат? Почему они для нас значимы? Дело в том, что за нарисованным здесь стоит, обозначенное таким символом, нечто очень важное, совершающееся во всей Вселенной. Вся Вселенная наша (не только земля, а и звёзды, галактики и всё остальное) существует, чтобы что-то родить, чтобы что-то новое из себя создать. Если так можно выразиться, старая Вселенная существует, чтобы из неё родилась новая Вселенная. Примерно так же, как я говорил об отдельной человеческой душе: наша душа рождается не для того, чтобы умереть такой же, какой она родилась, а для того, чтобы из неё родилась в ходе нашей земной жизни новая душа, близкая к Богу, достойная Бога, — вот так же и вся Вселенная. Мне очень близок взгляд на это замечательного богослова Тейяра де Шардена, который говорит о том, что смысл существования всей Вселенной — это, в итоге, соединиться с Богом, образовав то, что он называет «точкой Омега». Это слово он заимствовал из Откровения Иоанна Богослова: «Я есмь Альфа и Омега, первый и последний». Эта «точка Омега» — никакая не точка, это целая Вселенная, в которой Бог соединён с людьми, это такой вселенский Христос. Как во Христе Дух Божий соединён с плотью человеческой, так в этой будущей Вселенной соединён Бог-Дух с материей, которая сегодня от Бога очень далека. Это как бы космический взгляд на смысл того, что происходит в течение миллиардов лет в нашем мире. Вот какое глубокое видение стоит за образом Жены, облечённой в солнце, если его понимать на таком вселенском уровне.

Вот что стоит за Женой и младенцем в этих трёх символических слоях (вселенском, психологическом и историческом) дополнительно к четырём временным слоям, о которых я говорил раньше. Но можно, конечно, спросить: что же стоит за драконом в этих символических слоях? За драконом во всех символических слоях, естественно, стоит дьявол. В девятом стихе так и сказано: «дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною». По-гречески «диавол» — это «клеветник», а по-еврейски это «сатана» – «противоборствующий, противодействующий», т. е. дьявол действует в разных слоях, начиная с вселенского, в котором он весь Замысел Бога о нашей Вселенной хочет разрушить, и кончая тем, что в отдельной человеческой душе происходит.

 Может быть, центральнее, главнее для этой главы слой исторический, в котором происходит борьба дьявола с Церковью Христовой. Я говорил в самом начале чтения Откровения, что нет противоречия между тем, что происходит на небесах, и тем, что происходит на земле, и не зря Откровение начинается с видения семи церквей, которые ведут на земле примерно ту же войну с дьяволом, которая идёт на небесах (об этой небесной войне говорится тут, в 12-й главе, буквально через несколько стихов). Именно эта часть войны — центральная. И каким образом дьявол борется с Церковью на земле? Об этом мы будем читать дальше в следующих строках 12-й главы.

В том, что описано в 12-й главе, тот, кто читает Ветхий Завет, увидит знакомые образы, которые встречаются, в первую очередь, в Книге Даниила. В меньшем количестве заимствованы фрагменты из Книги Иезекииля и из книг других пророков (Захарии, Михея и т. д.). Возникает вопрос: эти ассоциации (в частности, образы из Книги Даниила) — откуда? Это что, Господь говорит с тайнозрителем на языке Книги Даниила? Мне кажется, важно понять, что Господь говорит с тайнозрителем Иоанном Богословом вообще ни на каком языке, и даже не на языке зрительных образов. Господь действует изнутри души тайнозрителя, вкладывая ему в душу какие-то содержания, и эти содержания уже сама душа Иоанна Богослова облекает в визуальные образы. И поскольку Иоанн Богослов, естественно, был человеком, очень начитанным в Ветхом Завете, то когда под эти содержания есть какие-то подходящие ветхозаветные образы (например, из Книги Даниила), то автоматически у него возникают перед глазами именно ветхозаветные образы. А когда подходят какие-то новозаветные содержания, образы, например, Агнец, тогда то, что говорит ему Бог, облекается в новозаветные образы. А что касается образов Жены, дракона, младенца: когда то, что говорит ему Бог, имеет настолько большую глубину, что задевает какие-то глубокие первобытные слои души тайнозрителя Иоанна Богослова, тогда это облекается уже и не в новозаветные, и не в ветхозаветные, а в древние, ещё доветхозаветные, даже первобытные, мифологические образы. Вот, как мне кажется, объяснение того, почему такая архаика в видении Жены, облечённой в солнце: потому что это один из самых глубоких, самых древних, самых значимых архетипов — вечных, которые проявляются всегда, и в разных символических слоях, и в разное время. В силу именно глубины и значимости архетипа, который стоит за Женой, душа Иоанна Богослова облекла это в такие древние, архаические, мифологические формы. Ещё раз хочу подчеркнуть свою мысль: язык, на котором видения с нами разговаривают, это не тот язык, на котором Бог говорил с Иоанном Богословом, это язык души самого тайнозрителя, который таким образом пытается донести содержание видений до нас. Чем-то, конечно, это напоминает то, как мы, увидев какой-то сон, пытаемся рассказать его нашим друзьям и знакомым, что мы видели, и получается беспомощно, главное ускользает. Нас спрашивают: «Ну, хорошо, всё понятно. А что ты так взволновался?» — «Да было что-то там такое, в этом сне, что я до сих пор не могу успокоиться…»— «Да что? Что было?» — «Ну, не знаю, как это сказать. Там явился какой-то...». И здесь мы встречаем нечто в этом роде, только, в отличие от нас, которые с трудом облекают это несказуемое содержание в какие-то слова и образы, Иоанн, тайнозритель, обладает даром всё это облекать в зрительные образы. Ну, а мы должны, конечно, попытаться его язык как-то переложить на свой язык, на язык того, что важно для нас в нашей жизни.

 

Лекция 13. Апокалипсис. 02.06.09

 

Мы продолжаем читать 12-ю главу Откровения Иоанна Богослова. Мы начали читать эту главу в прошлый раз, но, конечно, это очень глубокая, насыщенная, трудная глава, мы, можно сказать, только поскребли по её поверхности. И, тем не менее, я в прошлый раз сказал то главное, что нужно, чтобы понять содержание этой главы, насколько вообще в человеческих силах это возможно «понять» в обычном смысле этого слова. Потому что головой всё равно до конца понять это невозможно, это уже многие поколения пытались сделать, и уже известно, что не поддаётся она такой чисто логической интерпретации. Но когда мы подключаем не только голову, но и сердце, то оказывается, что Господь через эти странные, сложные, временами страшные образы говорит что-то несловесно нашему сердцу, и что-то мы ощущаем, что-то мы сами начинаем видеть в этих трудных вселенских перспективах, которые показывает нам тайнозритель Иоанн Богослов. То, что я говорил в прошлый раз при подходе к этой главе, сейчас кратко суммирую.

Тут какая-то непонятная женщинаЖена, облечённая в солнце, дракон какой-то,— это всё визуальные образы, которые мы можем себе представить. Что за ними стоит, что это должно нам показать, чему это нас должно научить? Научить оно нас может чему-то только через символические смыслы, которые обычно многослойные. В Библии, как правило, при её чтении выделяют три символических слоя. Один слойэто прочтение применительно к нашей собственной душе, потому что наша душаэто целый мир, в ней много чего происходит, у неё есть своя история, в ней происходят свои, временами грозные, временами радостные процессы, чем-то подобные тому, что описано здесь. Этот «психологический» (я бы назвал его так) слой, имеющий отношение к нашей личной душе, нам ближе всего и проще всего для понимания, поэтому было бы самым правильным именно за него уцепиться, с него начать.

Наряду с этим есть следующий символический слой (можно его назвать историческим), который говорит уже не об отдельном человеке и не о жизни души отдельного человека, а о жизни целых огромных человеческих групп, из которых важнейшими являются две — Церковь новозаветная, община последователей Христа, и, неотрывно от неё, Церковь ветхозаветная, Израиль, народ израильский, еврейский народ, который рассматривается в Библии, и особенно в Книге Откровение, именно не как народ (этнос), а как Церковь. Это исторический слой.

И наконец, третий слой, самый трудный, потому что самый далёкий от нас, но и самый важный для нас, потому что ради него, по большому счёту, написан весь Апокалипсис: чтобы дать нам не то что дверь, а хотя бы окошечко, чтобы туда заглянуть. Это слой вселенский, который объясняет, зачем Бог вообще создал мир, и что Он с этим миром, в итоге, хочет сделать, что с этим миром должно произойти, какое место в Замысле Божием занимают наши человеческие дела, всего человечества, и какое место в Замысле Божием, наконец, занимает такая страшная для нас фигура, как дьявол. Именно в этой главе ярчайшим образом эта фигура представлена, и, пожалуй, именно из этой главы более, чем откуда-то ещё в Библии, мы можем извлечь какое-то понимание того, почему, зачем вообще дьявол в мир допущен и что с ним будет дальше. Ещё раз хочу подчеркнуть, что хотя этот вселенский слой самый трудный, но он и самый важный, потому что ради него весь Апокалипсис показан Иоанну Богослову.

То, что показано тайнозрителю Иоанну Богослову в зрительных образах,это, в конце концов, только образы. То, что Бог хочет сказать, невидимо, несказуемо, и даже в зрительных образах невыразимо. Как Сам Бог невидим, так всё, что Он хочет сказать, невидимо. Можно сказать, что эти образы, такие торжественные, замечательные, впечатляющие, всего лишь одежды, которые облекают невидимое нам «тело» того духовного содержания, которое Господь хочет передать Иоанну Богослову с тем, чтобы он передал его дальше, т. е. нам с вами. Правда, невозможно «раздеть» это содержание, освободить от одежд, потому что оно будет невидимым, как человек-невидимка, как Бог невидим и Дух невидим, и всё это тогда просто станет нам недоступным. Нет, мы должны эти образные одежды сохранять, пытаться их усвоить, но всё-таки наша душа должна стремиться к тому, что за ними. Когда я говорил о трёх слоях, мне эти три слоя представлялись как три триангуляционные точки, которые ставят геодезисты. Ведь на чём это основано? Вот река, через которую я не могу переправиться. На той стороне реки что-нибудь важноебашня или дерево, и мне нужно измерить расстояние до неё. Я с одной точки узнать это расстояние никак не могу, но если я имею хотя бы две точки, я, поставив там геодезические зрительные трубы и измерив разность углов, под которыми видна эта башня по ту сторону реки, смогу вычислить расстояние до неё. Вот и наличие трёх символических слоёв нам позволяет произвести такую своего рода триангуляцию в невидимое, на ту сторону реки, куда мы перебраться сами нашими мозгами не можем. Но можем как-то почувствовать через три точки, которые указывают нам на что-то, о чем мы не можем сказать, чего не можем увидеть, — но можем почувствовать, что же это за духовное образование, которое и так, и так, и так может быть прочитано. Например, Жена, которая является самым важным персонажем этой главы. Она представляет одновременно и нашу душу, и Церковь (причём как христианскую, так и Израиль ветхозаветный, объединённые в одно), и, наконец, представляет собой всю творческую Вселенную, оплодотворяемую Духом. Поэтому то, что эта глава может быть прочитана такими разными способами, — это не какая-то случайность, не какое-то украшение. Это фундаментальный замысел даже не самого писателя Иоанна Богослова, а Самого Бога, показавшего такие многозначные образы. Эта многозначностьзначима, её надо постоянно иметь в виду.

Теперь прочтём эту главу с начала и до конца.

1 И явилось на небе великое знамение: жена, облечённая в солнце; под ногами её луна, и на главе её венец из двенадцати звёзд.

2 Она имела во чреве, и кричала от болей и мук рождения.

3 И другое знамение явилось на небе: вот, большой красный дракон с семью головами и десятью рогами, и на головах его семь диадим.

4 Хвост его увлёк с неба третью часть звёзд и поверг их на землю. Дракон сей стал перед женою, которой надлежало родить, дабы, когда она родит, пожрать её младенца.

5 И родила она младенца мужеского пола, которому надлежит пасти все народы жезлом железным; и восхищено было дитя её к Богу и престолу Его.

6 А жена убежала в пустыню, где приготовлено было для неё место от Бога, чтобы питали её там тысячу двести шестьдесят дней.

7 И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них,

8 но не устояли, и не нашлось уже для них места на небе.

9 И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним.

10 И услышал я громкий голос, говорящий на небе: ныне настало спасение и сила и царство Бога нашего и власть Христа Его, потому что низвержен клеветник братий наших, клеветавший на них пред Богом нашим день и ночь.

11 Они победили его кровию Агнца и словом свидетельства своего, и не возлюбили души своей даже до смерти.

12 Итак веселитесь, небеса и обитающие на них! Горе живущим на земле и на море! потому что к вам сошёл диавол в сильной ярости, зная, что немного ему остаётся времени.

13 Когда же дракон увидел, что низвержен на землю, начал преследовать жену, которая родила младенца мужеского пола.

14 И даны были жене два крыла большого орла, чтобы она летела в пустыню в своё место от лица змия и там питалась в продолжение времени, времён и полвремени.

15 И пустил змий из пасти своей вслед жены воду как реку, дабы увлечь её рекою.

16 Но земля помогла жене, и разверзла земля уста свои, и поглотила реку, которую пустил дракон из пасти своей.

17 И рассвирепел дракон на жену, и пошёл, чтобы вступить в брань с прочими от семени её, сохраняющими заповеди Божии и имеющими свидетельство Иисуса Христа.

Здесь мы с вами остановимся, хотя эта глава плавно продолжается дальше, в 13-й главе. Как правило, комментаторы кратко называют всю эту главу «Жена, облечённая в солнце». Это вставная новелла: седьмой ангел вострубил в 11-й главе, а дальше, как обычно после того, как кончается одна семёрка (сначала семёрка печатей, здесь семёрка труб), начинается следующая семёрка семёрка чаш, она будет дальше, через две-три главы. И между ними эта вставная новелла, но это никакое не «лирическое отступление» — наоборот, это самое глубокое, центральное место всего Апокалипсиса. Причём оно центральное ещё и по своему положению — оно находится прямо в центре Апокалипсиса. Тем не менее, это совершенно другое видение, не имеющее прямого отношения к тому, что видел тайнозритель Иоанн Богослов на небесах ни до, ни после. Престол Господа Бога, Агнец (Иисус Христос), ангелы, странные животные, святые — всего этого здесь нет. Это видение тоже на небесах, о небесах, но оно другое. Можно сказать, что в этом месте автор заглянул в то, что за небесамитак сказать, в небеса небес (точнее, не заглянул, ему было показано). В каком смысле «за небесами»? Ему здесь показаны небеса во временном разрезе — небесная история. Жена, дракон — это то, что совершается в Вечности. Нам странно думать, что в Вечности может что-то совершаться, нам всегда кажется, что Вечностьэто «всегда», что же там может совершаться, если там времени нет? Да, там, с нашей точки зрения, времени нет, но мы постоянно в Библии видим, что там совершается Замысел Бога. Он, в каком-то смысле, там сначала совершается, и только потом он на нашей земле, в нашем историческом времени, так сказать, реализуетсяпо дням, годам, тысячелетиям и т. д.

Теперь перейдём к чтению по отдельным стихам.

1И явилось на небе великое знамение.

Слово «знамение» здесь не случайно. Оно означает что-то, что дано в виде образа (Жена, дракон; кстати, обратите внимание, что дракон в третьем стихе тоже называется «знамением»), но оно как бы отсылает нас к чему-то другому, что мы должны увидеть за ним. Мы должны увидеть за этой Женой что-то другое в других, символических слоях, о которых я говорил, и за драконом мы тоже должны увидеть что-то другое. Что же мы можем за ними увидеть, чтобы это знамение было для нас действительно знамением? Начну с Жены. В психологическом слое «Жена»это просто наша душа, это та творческая часть души что мужчины, что женщины, которая плодоносна, так же как в нашем материальном мире именно женщина плодоносна, может рожать детей. По словам Бродского,

Ибо облик девы, конечно, облик

Души для мужчины. Не так ли, Муза?

Почему «муза» женского пола? Мужчиныпоэты, а музыженского пола, и женщиныпоэты, а муза у них тоже женского пола. Это намёк на то, что творческая, плодоносная часть нашей души имеет в себе нечто женственное. Но, естественно, имея женственную природу, она должна быть чем-то оплодотворяема, чтобы быть плодоносной, и это оплодотворяющее начало уже мужское, это Дух мужской, Дух, исходящий от Бога.

Мы видим, что Жена здесь рождает.

2Она имела во чреве, и кричала от болей и мук рождения.

 Что же рождает наша душа? Она рождает стихи, картины, рождает чувства, например, глубокое чувство к другому человеку — это тоже творчество. Всё это исходит от женственной сущности, находящейся в нашем внутреннем мире. Но хочу сказать, может быть, о более важном. Здесь сказано, что она «кричала от болей и мук рождения», т. е. это болезненный процесс. Мы понимаем, что реальные родыэто болезненный процесс, но творчествобудь то поэтическое, литературное, художественное, научное, какое угодноэто совсем не такой болезненный процесс, как настоящие роды (хотя трудный, конечно), а процесс этот, скажу вам, скорее радостный, приятный. Что ещё может рождать наша внутренняя сущность, помимо плодов творчества? Ответ уже религиозный: наша внутренняя сущность может рождать нас самих. Наше старое «я», наша душа может рождать в нас новую душу — примерно так, как сказано в конце Книги Откровение Иоанна Богослова, когда из старого, привычного нам неба и старой земли возникает некое новое небо, новая земля и новый город Новый Иерусалим, где Бог живёт вместе с людьми. Вот это, происходящее во всей Вселенной, в каком-то смысле может совершаться и внутри нашей души. И тогда человек крестится. При крещении священник поучает его и напоминает ему, что это для тебясмерть старого человека и рождение нового человека. Но кто же этого нового человека рождает? Да естественно он сам, крещаемый, и рождает! Его собственная душа, оплодотворяемая в акте крещения Духом Божиим, рождает нового человека, христианина, о котором говорит Сам Иисус Христос в Евангелии от Иоанна, того самого, кто написал Откровение. Там есть беседа с Никодимом, где Христос говорит о втором рождении, о рождении водою и Духом (или, точнее говоря, от воды и Духа). Вот кто это рождение совершает. А слушающий Его Никодим, который привык к тому, что рождает мать, а рождается ребёнок, удивляется, как возможно такое рождение: не может же человек опять заползти во чрево своей матери и второй раз родиться! Да, конечно, это физически невозможно, но если мы поймём, что наша душа, живущая внутри нас, может рождать наше новое «я», тогда ничего удивительного тут нет: рождающий и рождаемое — одно и то же, только рождающийон вчерашний, а рождаемыйон завтрашний. Вот этот смысл, как бы история жизни души человека, здесь записан, в этом видении. Для того, чтобы его прочитать, надо просто понимать то, что иудейские богословы прекрасно понимали ещё до Христа: что Библию надо читать не только в буквальном смысле, но и в нескольких символических смыслах одновременно.

В психологическом слое что представляет собой дракон? Тут сказано, кто такой дракон, в девятом стихе: «дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную». Здесь подчёркнута его главная функция: соблазнять, сбивать с толку, сбивать с пути истинного, обольщать. И мы себя спросим: хорошо, эта «вся вселенная» — где-то вне нас, а внутри нас, в нашей душе этот дьявол имеет место? Он там действует? Да, конечно, действует. Соблазны и обольщения — кто из нас не переживал их в своей жизни? А какие-то эмоциональные движения, наполненные злобой (а злобаэто первый признак действия дьявола),разве с каждым из нас такое не происходило когда-то в жизни? Мы видим, что дьявол действует внутри нас, и тогда эта картина, которая написана как имеющая место где-то вовне (пусть даже на небе), обретает для нас особую значимость, потому что мы видим, что это происходит внутри нас. Старый человек в нас хочет родить нового человека, Божьего человека, а дьявол, живущий в нашей душе, подстерегает этот процесс, чтобы ему любым способом помешать, чтобы не дать этому новому человеку родиться. Это факт, хорошо известный тем людям, которые хоть сколько-то шли этим христианским путём. А люди, которые далеко христианским путём зашли (те, кого мы называем «святые», «отцы Церкви»),они даже описали, как это происходит в их собственных душах. Есть замечательная книга «Добротолюбие», описывающая духовный опыт людей, которые шли духовным путём, и мы видим, сколько препятствий ставит дьявол на их пути, просто на каждом шагу. Вспомните замечательную картину «Искушение святого Антония», где ему являются чудовища. Откуда эти чудовища взялись? Да очень просто — из его собственного воображения, их дьявол послал ему как видения, чтобы он испугался, смутился, сбился с пути истинного и прекратил своё движение по духовному пути. Антоний не зря называется «Антоний великий», он основоположник всего монашеского пути в христианстве, когда люди уходят в пустыню и в пустыне пытаются проделать ту работу над своей душой, чтобы окружающий мир их не отвлекал. Слово «пустыня» важно, оно и здесь употребляется применительно к Жене, и не случайно.

Итак, наша душа хочет родить нового человека, и мы иногда даже как бы чувствуем это, подходя к некому порогу, чувствуем: что-то во мне должно произойти новое. И, как часто бывает, что-то меня отвлекает, или происходит какая-то внешняя агрессия, которая требует повернуться к ней лицом, и я уже не могу заниматься этим новым человеком, который должен во мне родиться. Всё это — действие дьявола, который не хочет, чтобы новый человек рождался в человеческих душах. Это о психологическом слое.

Теперь следующий слой, более, может быть, понятный тем, кто хорошо знаком с историей Церкви, кто укоренён в Священном Писании. Это слой исторический, и в нём Жена, облечённая в солнце, представляет, в первую очередь, Церковь, причём как новозаветную, христианскую, так и ветхозаветную, иудейскую, и, соответственно, двенадцать звёзд, которые на её голове, могут быть толкуемы и как двенадцать апостолов, и как двенадцать колен Израилевых,одно другому не противоречит, это зависит от того, под каким углом мы смотрим на Женусимвол Церкви. Но, кроме того, когда мы читаем в христианской книге о такой рождающей Жене, нам, конечно, приходит на ум Богородица Дева Мария, которая родила Христа. Здесь сказано, что младенец, «которому надлежит пасти все народы жезлом железным», и что он был «восхищен... к Богу и престолу Его»,всё это применимо ко Христу. Так кто же эта женщина? Она Богородица или она Церковь? На самом деле она — и то, и то, эти два символа в историческом слое не только не противоречат друг другу, а в каком-то смысле друг друга дополняют. Мы часто говорим о христианской Церкви: «Церковь – тело Христово», т. е. она как бы материальный носитель Христова духа. Всё правильно, но давайте вспомним, что до того, как Церковь стала телом Христовым, телом Христовым была Его мать, в которой Он рос и развивался, пока не родился. Конечно, можно спросить: как же здесь сказано, что Жена родила этого младенца, в то время как мы знаем, что исторически всё произошло наоборот, т. е. что Христос родил Церковь, а не Церковь родила Христа. Нам это будет казаться противоречием только до тех пор, пока мы не начнём сопоставлять видение этой Женщины как Церкви с её видением как души человека, рождающей самого же человека. И тогда, вспоминая, что в психологическом слое рождающий и рождаемыйэто одно и то же, мы увидим, что и здесь нет никакого противоречия между Церковью рождающей и Церковью рождаемой, которую исторически создал Иисус Христос, и между Богородицей как рождающей Иисуса Христа, т. е. Бога во плоти, и рождаемой, потому что Богородица тоже часть Замысла Бога, её, так сказать, родил Бог в Своих путях, в Своём Замысле о мире, для того чтобы мог от неё родиться Христос. Рождающий и рождаемый — единое целое (Богородица, Церковь, Иисус Христос).

А когда мы читаем о том, что дракон стоял перед этой рождающей и хотел её поглотить, то мы, естественно, вспоминаем о тех чудовищных преследованиях, которым подвергались христиане в Римской империи. Эти преследования удивляют любого историка, потому что в Римской империи было совершенно не принято преследовать людей за их религиозные убеждения, там была большая религиозная терпимость. Но вот к христианам это не относилось. Там были, конечно, свои формальные поводы, свои придирки: что христиане не приносили обязательной жертвы императору. Но от этого обвинения до того, чтобы их пропитывать смолой и сжигать, как факел (что делал, например, Нерон),всё-таки довольно большая дистанция. Эта ярость против христиан, против рождающейся Церкви, стремление её преследовать любыми способами — это действие дьявола в мире. Может быть, сегодня нам кажется, что Церковьуже устоявшаяся, укоренившаяся, уже никто её не преследует. Но это в какой-то мере иллюзия. Та часть Церкви, которая укоренена в мире,её не преследуют, но та часть Церкви, которая наиболее верна Христу, наиболее посвящена Христу, она преследуема была, есть, и остаётся.

Приведу два примера из жизни нашей страны. Первыйэто то, что было сделано с Церковьюдаже не со зданиями (вы знаете, сколько их порушено было только в нашей стране во время советской власти), а с конкретными людьми, священниками, простыми верующими: какими тысячами, десятками тысяч они расстреливались уже в наше время. Это всё то же самое, это действие дьявола в мире, в частности, в истории нашей страны. Когда мы читаем, что дракон, символизирующий дьявола, был красным, мы невольно сопоставляем это с историей нашей страны.

И ещё такой пример — отец Александр Мень, вроде бы официально служащий в Русской Православной Церкви, укоренённый. Но дьявол хорошо различает тех, кто в Церкви формально, и тех, в ком Церковь (эта Жена) живёт по-настоящему, и мы знаем, как кончил свои дни отец Александр Мень. Совершенно ясно, что это дьявольское действие, что именно он, в итоге, просто не потерпел на земле такого сильного свидетеля.

В историческом слое дьявол, конечно, существует в нашем земном мире разнообразными образами. Когда мы видим что-нибудь нечеловечески ужасное, например Освенцим, нечто такое, чего люди до сих пор не придумывали (я понимаю, что люди всегда убивали друг друга, но не таким же образом и не в таких количествах!), — за этим начинает прочитываться некое действие дьявола. По 12-й главе Откровения мы видим, против кого же дьявол так разъярёнпротив Жены (против Церкви). И тогда мы начинаем вспоминать, что преследование именно евреев в Освенциме и во всех других местах, вероятно, связано с тем, что евреи — не просто один народ из многих, а ещё и ветхозаветная часть этой самой «Жены» (Церкви). Это не просто какое-то помешательство Гитлера и иже с ним, а это дьявольское действие, которое имеет определённый религиозный смысл.

И наконец, перейдём к третьему, самому сложному, вселенскому слою. Многие комментаторы отмечали, что символ женщины, Жены, облечённой в солнце, имеет свои прототипы не только в дохристианское время, но даже ещё в доиудейское время (в Шумере, в Египте, в первобытных мифологиях). Это вечный архетип, имеющий вселенский смысл. Что же означает Жена во вселенском слое? Всю Вселенную и означает — весь наш существующий мир, который Богом предназначен для чего-то, который существует не без смысла, а предназначен для того, чтобы из нашего мира, пронизанного тьмой и злом, возник новый мирте самые новое небо и новая земля, о которых говорится в конце Откровения. Вот то, что Жена должна родить, во вселенском смысле. Как старый человек рождает нового человека, так старый мир рождает новый мир. Но это же Замысел Божий, как же ему может помешать дракон (дьявол)? Он разве вхож в такие, как говорится, высокие сферы? Из того, что мы прочли дальше, видим, что вхож, или, в каком-то смысле, был вхож, пока не был низвергнут, т. е. у дьявола была реальная возможность препятствовать осуществлению Замысла Божьего о нашем мире даже на небесах. И это часть церковного взгляда на дьявола: онбывший ангел, одно из лучших, ярчайших творений Бога, он наделён всякими замечательными способностями, но он именно этими способностями возгордился, решил, что может обойтись без Бога, и отпал от Бога (или, скажем так, отпадал от Бога понемногу). «Сатана» по-еврейски и значит «противоречащий», «противодействующий» (а «дьявол» по-гречески«клеветник»). В чём он противодействовал Замыслу Божьему обо всей Вселенной? Главное направление его противодействия именно в том, о чём здесь сказано: чтобы Вселенная, старый мир, в котором дьявол имеет определённую власть, не родил новый мир, в котором дьяволу уже нет места. В конце этой главы мы читаем, что дьявол низвергнут, побеждён, т. е. из этого Замысла он удалён. С другой стороны, мы читаем в Ветхом Завете (например, в Книге Иова), что «до времени» дьявол, в каком-то смысле, может Богу нашёптывать на ухо (фигурально выражаясь) всякую клевету на людей. И мы, может быть, удивляемся: дьяволэто, в конце концов, вселенский дух, а мы-толюди, чего до нас-то снисходить дьяволу и что-то о нас нашёптывать? Это удивляло во все времена людей верующих. Удивляло даже не применительно к дьяволу, а я бы сказал похлеще: применительно к Богу! Это и Давид пишет в псалмах, есть и в других местах: что есть человек, Господи, что Ты заботишься о нём? Ну, действительно: у Тебя вся Вселенная, миллиарды лет, галактики, а мы — что? Так сказать, маленькие червяки, ползающие по земле. Непонятно это внимание Бога к нам. Размышления на эту тему привели многих богословов с древних времён до нашего времени к мысли о том, что человеку (да, нам, таким, какие мы есть) уготовано в планах Бога какое-то особое, центральное место. Мы ещё пока совсем не соответствуем этому Замыслу о нас, этому уготованному нам месту, но в Замысле Божьем это есть! В нём человек централен, и я бы сказал, что вся эта будущая Вселенная вокруг человека и центрируется. И Христос как сочетание Бога не с чем-то или с кем-то (не с галактикой или с каким-нибудь червяком), а именно с человеком — это свидетельство того, что именно человек занимает центральное место в Замысле Божьем. Дьявол, зная этот Замысел, понимает, что в этом Замысле мы, люди, — это, если можно так выразиться, самое слабое место, где можно вставить палки в колёса этому Замыслу. И он, конечно, именно в этом месте палки в колёса и вставил и, по Ветхому Завету, постоянно Богу не то что даже клевещет на человека, а просто показывает человека, как он есть. А ведь мы, люди как мы есть, представляем собой довольно неприятное зрелище, мы и друг другу-то часто бываем неприятны, а когда мы видим что-нибудь этакое, что мы натворили (ну хоть тот же Освенцим), то просто хватаемся за голову: Господи, вообще кто мы, люди, если мы можем такие вещи делать! И всё это дьявол просто Богу показывает и говорит: вот! как можно терпеть таких далее? А Бог нас, таких, как мы есть,терпит и верит в то, что из нас выйдут всё-таки со временем достойные его Замысла созданияна новом небе и новой земле, где мы с Ним вместе будем обитать.

Итак, в этом вселенском слое главное, чему хочет воспрепятствовать дракон (дьявол), — тому, чтобы старый мир (вся старая Вселенная) родил новый мирновую Вселенную.

Теперь о символическом значении «младенца мужеского пола, которому надлежит пасти все народы жезлом железным», которого рождает Жена. Кто этот младенец? В слое историческом, там, где Женаэто Церковь или Богородица, нам понятно, что «младенец»это Иисус Христос. Более того, слова, которые сказаны о нём: «пасти все народы жезлом железным»,эти слова ведь тоже не на пустом месте возникли. Откроем Псалтырь, второй псалом, знаменитый мессианский псалом, начинающийся со слов:

1 Зачем мятутся народы, и племена замышляют тщетное?

2 Восстают цари земли, и князья совещаются вместе против Господа и против Помазанника Его.

«Помазанник» по-еврейски Мессия, а по-гречески Христос. В этом псалме речь идёт о Христе. И дальше в этом псалме говорится:

8 …проси у Меня, и дам народы в наследие Тебе;

9 Ты поразишь их жезлом железным; сокрушишь их, как сосуд горшечника.

Мы часто удивляемся, читая этот псалом: Христос же милостивый (мы так привыкли Его воспринимать), что же это Он народы сокрушит жезлом железным, как сосуд горшечника? Бог разве для этого Его послал? И Евангелия, которые описывают, как Христос милостиво вёл себя во время пребывания с нами на земле, мало сочетаются с этим образом. Тут весь вопрос в том, кого понимать под «народами». «Народы», как переведено в Псалтыри,это, на самом деле, «язычники», а «язычники»это не просто языческие народы – греки, египтяне или римляне, тут под «язычниками» имеется в виду дух, который движет этими язычниками. Мы читали в 11-й главе Откровения Иоанна Богослова:

2 А внешний двор храма исключи и не измеряй его, ибо он дан язычникам: они будут попирать святый город сорок два месяца.

Я говорил, что эти «язычники»это даже и не люди совсем, это духи тьмы, духи зла, бесы, подчинённые дьявола, которым будет дана определённая воля. И тогда мы понимаем, что жезлом железным Иисус Христос должен именно их поразить, не самих людей-язычников, а тех духов тьмы, которые за всем этим язычеством стоят. Как сказал замечательно апостол Павел в одном из своих Посланий: «Наша брань не против плоти и крови, а против духов злобы поднебесных». Вот и здесь так же: «жезлом железным пасти народы», — это применяется к духам злобы поднебесным. И этот жезл железный нам напоминает не столько о жезле, сколько о мече, и подразумевает участие Иисуса Христа в войне против дракона. Здесь сказано: «Михаил и Ангелы его воевали против дракона», – а Иисус Христос в этой войне никакого участия не принимал, что ли? Мы понимаем, что, конечно, принимал какое-то участие (мы будем об этом говорить в следующий раз), и вот это-то и есть то, для чего Ему дан жезл железный – для борьбы с духами тьмы. Таков образ младенца в историческом слое.

Теперь о более близком нам психологическом слое: что там представляет собой этот рождающийся младенец? Ещё раз напоминаю, что его рождает наша душа. Можно удивиться: как наша душа может родить Христа, это нечто выходящее за рамки человеческих возможностей. Но ведь человекобраз и подобие Божие, так написано в первой же главе Библии, и Бог поэтому живёт в наших душах постоянно, Он туда неискоренимо заложен. Но Он, большей частью, пребывает там как бы в латентном виде, никак не сказываясь, никак не действуя в наших душах. И происходит в душе человека иногда (не у всех людей) это счастливое событие: Бог как бы выходит наружу из глубин души человеческойне наружу в смысле во внешний мир, а в нашу же душу, но уже становится в ней не скрытым, под семью пудами погребённым, а действующим началом. Это и есть как бы рождение Бога в нашей душе, здесь Бог сочетается с нашей душой уже действенно. А сочетание Божественного с человеческим — это и есть суть Иисуса Христа. Поэтому мы можем сказать, что когда наша душа таким образом, если так можно выразиться, рождает Бога в себе — она рождает именно Иисуса Христа. Это не просто абстрактное богословское рассуждение, это опыт многих людей, которые пришли к вере в Бога даже «из ничего» — не то что они пришли к христианству, допустим, из иудаизма. Они пришли к вере в Бога, потому что ощутили Бога, Которого чувствуют в своей душе, именно как Христа. Поэтому нам «младенца» так и надо понимать — как Христа, Который рождается внутри наших душ.

Хочу привести цитату из замечательного средневекового мистика Мейстера Экхарта. Я очень люблю именно эту его проповедь, он её произнёс на Рождество Христово и сказал там такие замечательные слова: да, в этот день, сегодня, Божественный младенец родился в мире, в Вифлееме, от Девы Марии ну и что? Мне-то что до этого? Какая мне от этого польза, если Он не родился во мне? Нет, именно во мне, в моей душе это Рождение должно произойти. И оно происходит вечно — не только тогда, две тысячи лет назад, в Вифлееме, оно происходит вечно в душах людей, это Рождение Христа.

Вот такое видение у этого замечательного, тоже наделённого мистическим даром человека, удалённого от нас на семьсот лет.

Ну и, наконец, последний слой, в котором мы можем толковать этого младенца и Его рождение, — слой вселенский. Я здесь привлеку ещё одного замечательного человека, нашего современника, для объяснения Апокалипсиса. Это католический учёный, богослов Тейяр де Шарден. В его уме, в его душе возникла картина судеб Вселенной: чем должна закончиться эволюция нашей Вселенной, которая началась в какие-то незапамятные времена, все эти туманности, звёзды, галактики, эволюция жизни на земле, начиная с каких-то мельчайших инфузорий и кончая человеком сегодня (и она ещё будет как-то продолжаться), эволюция, в конце концов, разума, который в нас, людях, уже есть, а будет развиваться ещё дальше. Тейяр де Шарден, как человек верующий, видит во всём этом исполнение Замысла Божьего и ставит себе вопрос: чем же Замысел Божий должен кончиться, и какое место в нём Христа? И он даёт такой ответ: это некая точка Омега (как он это называет). Это не только «точка во времени», в каком-то будущем, эта точка как бы вся Вселенная, которая этой точкой кончается, в эту точку превращается, и в ней она представляет собой, в сущности, «обоженную Вселенную», соединение материальной Вселенной с Иисусом Христом как одушевляющим её Духом, где резкое противоречие между миром и Богом, миром и Иисусом Христом, которое есть сегодня, исчезнет, перестанет существовать.

Хотя Тейяр замечательно выразил это по-своему (ему, если угодно, было такое видение судеб Вселенной и точки Омега), он, на самом деле, конечно, базируется на Откровении Иоанна Богослова, в том числе и на этой главе, которую мы сегодня читаем. Ведь окончательные судьбы Вселенной, как показывает нам Откровение Иоанна Богослова, – это новая Вселенная, новое небо, новая земля. И сказаны даже такие странные слова, что «времени уже не будет» в этой Вселенной (в 10-й главе, в шестом стихе), и в этой-то новой Вселенной, в этом, условно говоря, новом Храме в Новом Иерусалиме обитает Бог вместе с людьми, т. е. Бог соединён с людьми. Мы имеем пока только один пример того, как Бог соединён с человеком, — это Иисус Христос. А тогда, в этом непредставимом будущем, вся Вселенная будет соединённой с Богом, Бог будет её пронизывать так же, как капилляры или кровь пронизывают каждую клеточку нашего тела. И тогда, конечно, такую Вселенную, пронизанную Богом и соединённую с Богом,мы можем согласиться с Тейяром,можно назвать как бы единым Иисусом Христом, соединением Бога с людьми. Вот что такое «младенец», которого эта знакомая нам Вселенная рождает (и продолжается это рождение и сегодня), — она рождает будущего Вселенского Иисуса Христа.

Я сказал о главном в первой части. Эта глава делится на три части: перваяпро Жену и дракона (до шестого стиха); дальше (с седьмого до 12-го стиха)война на небе и низвержение дьявола, а дальше (с 13-го стиха до конца главы)опять продолжение про дракона с Женой. У нас может возникнуть впечатление, что всё это идёт последовательно во времени, но нет, это всё даётся как бы с небесной точки зрения, т. е. вне всякой временной последовательности. Поэтому то, что рассказывается про Жену и дракона в 12-м стихе, — это просто продолжение и даже повторение того, что сказано с первого по шестой стих, а вставка про войну на небе дана просто как объяснение того, что происходит с драконом, каким образом он вообще оказался на земле. Не нужно это всё себе представлять как происходящее во времени. Не нужно вот ещё почему (это принципиально важная вещь, она уже относится к тому, что мы прочли с седьмого по 12-й стих). Война на небесах уже началась. А с чего она началась? Мы, читая предыдущее, видим, что началась эта война, видимо, с того, что младенец, Иисус Христос, рождённый Женой, был вознесён на небеса, и это было спусковым крючком: этого дьявол не смог стерпеть, и началась война на небесах, в результате которой дьявол потерпел поражение и был низвержен с небес. Для нас, людей, живущих во времени, естественен вопрос: когда это произошло? Или, если, может быть, ещё не произошло, то когда произойдёт? Вопрос неправильный, потому что нельзя наше человеческое «когда» применять к небесным событиям. Это видно даже из следующего. Когда мы здесь читаем, что младенец, Иисус Христос, «восхищен был к Богу и престолу Его», то вспоминаем, как в Евангелии от Иоанна говорится прямо в первом же стихе: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Это началото, что было ещё даже до сотворения мира, потому что дальше сказано, что «без Него ничто не начало быть, что начало быть». Без Слова, а Слово, как дальше говорится, Иисус Христос и есть. То есть мы видим, что Иисус Христос был на небесах с самого начала, и тогда непонятно, почему именно Его восхождение на небеса после пребывания на земле (Распятия, Воскресения, Вознесения)почему именно это должно было инициировать войну с дьяволом, если Он (Христос) на небесах с самого начала? Раз дьявол, как мы понимаем, тоже был на небесах с древности (он ведь не зря называется «древний змий»), чего же он со Христом не стал воевать с самого начала? Так вот, дьявол стал воевать с Христом с самого начала. Эта война между Христом и дьяволом так и идёт от начала времён и до конца времён, до самого конца, до Апокалипсиса. И мы тоже живём во времена, когда эта борьба происходит. Ярость дьявола на земле, в каком-то смысле, происходит всегда. В нашем земном времени это происходит всегда, начиная с того момента, когда, как сказано в Библии, в самом начале Книги Бытие, в истории грехопадения, этот змий вторгся в историю человека. Не случайно в Откровении дракон называется змием, это как бы намёк на то, что это тот самый змий, который соблазнил Адама и Еву и которому Господь сказал: «Положу вражду между тобой и женой и семенем её». «Жена»та же самая, о которой говорится здесь. «Семя её» в Книге Бытие, конечно, можно прочесть просто как «люди, потомки Евы», но здесь-то мы это можем прочесть уже как Иисуса Христа, потомка Жены. То есть эта вражда существует с первой главы Библии и до конца Библии, где мы читаем (в 20-й главе Откровения Иоанна Богослова) о низвержении дьявола. Только там эта война кончается. А в нашем времени, обычном времени нашего мира, она идёт всегда, и сегодня тоже. Она идёт сегодня и на небе, и на нашей земле, в нашем человеческом времени. Она идет и в душах наших, что, может быть, нам важнее всего: дьявол ещё с небес нашей души отнюдь не свергнут, он ещё там очень даже действенен. Что можно назвать «небесами нашей души»? Ту часть нашей души, которая заведует не нашими поступками (тем, что мы конкретно делаем), а нашими фундаментальными моральными понятиями: что мы считаем добром, а что мы считаем злом. Увы, дьявол имеет большое место в этих небесах нашей души и большое влияние. И когда человек с этих внутренних небес своей души как бы низвергает его на землюв этом и есть вообще смысл жизни христианина, смысл его работы над самим собой: чтобы забрать у дьявола власть над небесами своей души), тогда, потеряв власть над небесами души, он нисходит на землю души (я буду говорить о том, что это такое, в следующий раз) в великой ярости, и начинает с нами бороться, что называется, другими методами. Не думайте, что то, что здесь описано, это что-то, что уже произошло когда-то, или что-то, что ещё произойдёт в будущем, это всё происходит вечно: вчера, сегодня, завтра.

Есть любимая песня о. Александра Меня: «Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется «жизнь». Этот миг может показаться какой-то секундочкой, мгновеньем коротким — и он-то называется жизнь? Нет, этот миг между прошлым и будущим — миг у Бога, а для нас это вся наша жизнь: моя личная на этой земле, и вся всего человечества, и всё существование Вселенной, — и всё это миг между прошлым и будущим, между первой страницей Библии, где описано сотворение мира, и последней страницей Библии, где описывается конец этого мира и начало мира нового.

 

 

 

Лекция 14. Апокалипсис. 09.06.09

Продолжаем 12-ю главу Откровения Иоанна Богослова. Я напомню о её некоем особом статусе. Он связан с тем, что это как бы вставная новелла в плавное течение действий Апокалипсиса, в котором развиваются три семёрки (сначала семь печатей, потом семь труб, потом семь чаш), и после каждой семёрки или перед её концом вторгаются вставные сцены, и этасамая яркая из них, самая известная, самая глубокая, самая торжественная, потому что те символы, которые в ней употреблены, это уже символы не только христианские, даже не только иудейские, — это символы, которые уходят в какую-то незапамятную древность человеческого рода, некоторые аналоги этих символов современная этнография находит у первобытных племён: жена рождающая, и дракон, и младенец, и многое другое,я не могу останавливаться на этих деталях.

Важно вот что. Мы правильно поймём это видение в видении  (вставную новеллу о Жене, облечённой в солнце), только если поймём, что она несёт в себе сразу несколько смыслов. Я даже не говорю о буквальном смыслевизуальных образах женщины, дракона, младенца,я это оставляю в стороне, потому что нас интересует не эта, так сказать, кинематография, а символы, которые за этим стоят. И эти символы сами по себе многослойны. Там три основных слоя: один слойтак сказать, исторический, в котором Жена означает Церковь, а дракон означает дьявола в его действии в мире, в его противодействии и иудейской, и рождающейся христианской Церкви. Младенец в этом же слоеэто, естественно, Иисус Христос. Я говорил о том, что в этом слое есть ещё и другие оттенки, например, когда мы прочитываем «Жену, облечённую в солнце» не как Церковь, а как Богородицу, потому что, собственно, Христа-то рождает Она. Сейчас я не хочу вдаваться в тонкости в этом многообразии интерпретаций, хочу только нарисовать общий контур. Это исторический слой.

Другой символический слойслой психологический, где всё, что здесь нарисовано, происходит внутри нашей души: «жена» — это наша душа в её, так сказать, лучших возможностях, её потенциях, которая, исходя из этих возможностей, может что-то родить в нас, а может и не родить. А «младенец» — это тот, кого она рождает. Кого же может наша душа родить в нас самих? Ответ простой: нового человека. В этом состоит смысл христианского крещения — в рождении нового человека от духа, так сказать. Об одном этом тома написаны, и я могу это только обозначить. Это психологический слой, и понятно, что рождаемое в нёмэто, в сущности, тоже Христос, но это Христос не церковный, а тот Христос, Который живёт в нашей душе (может жить, по крайней мере). Он там есть всегда, потому что образ и подобие Божьи в человеке неистребимо заложены, но они, эти наши как бы Христовы потенции, могут спать под многими пластами всяких наслоений в нашей душе, а могут развиться и действовать в ней. А дракон, дьявол в этом психологическом слоеэто злое начало, которое несомненно в душе человека есть. Когда мы говорим о первородном грехе, спрашиваем: Ева съела яблоко, почему она это сделала, не послушалась Бога? В чём первородный грех? Нам не нужно далеко ходить за тем, чтобы этот первородный грех увидеть. Достаточно просто честно взглянуть вглубь собственной души, и мы увидим, сколько там есть беспричинного зла, просто зла, которое живёт в нашей душе, и мы это зло очень часто выплёскиваем наружу, творим его другим людям, просто потому, что оно в нас есть. Живущее в нас зло изображается в этом психологическом слое красным драконом – символом дьявола.

И, наконец, третий слой, наверное, наиболее важный,слой, так сказать, вселенский. В нем Жена, облечённая в солнце, — это весь мир Божий, созданный Богом, как это написано в первой главе Библии. А что же он рожает, этот мир, что это за младенец? Ответ таков: он рожает самого себя — старое небо и старая земля рожают новое небо и новую землю, чем и кончается эта Книга – новым небом и новой землёй, чистыми, свободными от действий дьявола, —  теми, на которых обитает Бог с людьми вместе, без всяких противоречий между ними. И в этом слое действует дьявол в его самой крупной ипостаси, дьявол как некое мировое, вселенское начало, не только человеческое. Посмотрим на мир животных: это же не люди, а сколько в мире животных зла – взаимопожирания, много чего. Дьявол больше, чем чистое зло, живущее в нашей душе, о котором я говорил применительно к психологическому слою, есть вселенское дьявольское начало, которое естественно противостоит развитию мировой истории к очищению, к новому небу, новой землек катарсису, что и означает, собственно, «очищение» по-гречески. Вот этому дьявол, конечно же, противостоит, и еврейское слово «сатана», собственно, и означает «противостоящий, противоречащий». Мы называем его словом «дьявол», это греческое слово, которое означает «клеветник», и это тоже не случайное название. Мы в 12-й главе уже читали, что тот способ, которым дьявол вселенский пытается достичь своей цели — прекратить развитие нашей Вселенной к светлой перспективе, описанной как Новый Иерусалим в конце этой Книги, — этот способ противостояния Замыслу Божьемув первую очередь хитрость, обман, ложь, клевета. На кого же он клевещет и кому? Мы несколько раз в Ветхом Завете встречаем упоминание об этом, в первую очередь в Книге Иова, где дьявол клевещет Богу на Иова (а через него — на человека вообще): ему легко быть верным Тебе, он от Тебя всё имеет, а Ты подвергни его испытаниям, и он от Тебя отречётся, он тебя похулит. Это говорит дьявол Богу, и Бог как бы вынужден согласиться на испытание, потому что такие вещи проверяются, их словами не докажешь. И Иов выдерживает испытание. Это вообще политика этого клеветника: он использует реально существующие в человеке семена зла, к ним привлекает внимание, в них тычет пальцем, всемерно раздувает.

Поэтому центр противодействия Замыслу Божьему в мире у дьявола человек. Он хочет человека «опустить» (выражаясь полублатной терминологией), нейтрализовать тот высокий Замысел о человеке, который есть у Бога. Собственно, стержень всей Книги Апокалипсис именно в этом. Не зря Апокалипсис, который описывает вещи вселенские, на небесах совершающиеся, начинается с показа церквей земных, вполне человеческих групп. Это не случайно, потому что эти земные церкви тоже участвуют во вселенской борьбе, потому что это борьба за человека, человек в её центре. Как мы помним, в первых главах показано, что эти земные церкви имеют свои, так сказать, небесные аналоги, это духи или звёздыво всяком случае, какие-то небесные, живущие на небесах прототипы этих церквей. То есть в этой небесной борьбе участвует и человек, и не случайно, потому что она, скорее всего, в конечном счёте за человека и ведётся.

Об этом я подробно говорил в прошлый раз. Сейчас я хотел бы остановиться на каких-то деталях текста, которые, может быть, сразу не видны.

Обратите внимание на дракона.

3...большой красный дракон с семью головами и десятью рогами, и на головах его семь диадим.

Так описывается дьявол (естественно, символическим образом). Представьте себе дракона в китайском изображенииэто, в сущности, змея с крыльями. Не случайно это противоестественное сочетание. В Книге Бытие, в самом начале, описано вторжение дьявола в виде змея. Змей как бы фундаментальный символ дьявола. Но змей с крыльями что означает? Мы читаем в этой главе в седьмом стихе, что дракон существует на небесах, он летает (фигурально выражаясь) в духовных небесах, значит, и крылья у него есть. Церковь понимает так: дьяволэто не просто непонятно откуда взявшееся злое начало, дьяволэто тварь Божья небесная, такая же как ангелы, сотворённая Богом и от Бога отпавшая. Конечно, можно этому поразиться: это не просто какая-то из тварей Божьих, как кошка или муравей, Церковь понимает его в его первоначальном состоянии как одного из высших, самых светлых, наделённых самыми большими потенциями. Этими потенциями он злоупотребил по своей гордыне, потому что именно из-за своих потенций он возгордился, как бы посчитал себя равным Богу и стал действовать соответственно. А он всего лишь тварьдух, но тварный, в отличие от Бога, в отличие от Иисуса Христа, Который, как нам говорит Евангелие от Иоанна, не сотворен, а был всегда, Он — Слово, Которое было в начале и через Которое всё сотворено. Этот крылатый змей здесь изображён имеющим семь голов, десять рогов, и на головах у него семь диадим. Это всё тоже значимые символические моменты. Мы читали в прошлой главе про некоего зверя, выходящего из бездны, там про него сказано одним упоминанием. Подробно зверь, выходящий из бездны, описан в 13-й главе, и в первом же стихе мы видим, что, в отличие от дьявола, который на небесах со своими крыльями, зверь из бездны выходит из моря (т. е. из бездны, как ему и полагается), имеет тоже семь голов и имеет тоже десять рогов, и на рогах его десять диадим. (В 12-й главе у дьявола-дракона семь диадим, на рогах у этого зверя десять диадим, но эта разница не важна.) Диадимаэто корона, символ царства. Получается, дьявол выступает как бы в двух ипостасях (как дракон и как зверь), и в этом есть некое напоминание о том, что дьяволэто обезьяна Бога. Так же, как Богтриипостасный (Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой), так и дьявол здесь выступает в трёх ипостасях (в роли дракона, в роли зверя, и дальше там ещё появляется лжепророк), но всё это один и тот же дьявол, и то, что у него семь голов и десять рогов и в той, и в этой ипостаси, — это напоминание, что это одно и то же. То, что у него семь диадим,это тоже элемент злого пародирования дьяволом Бога, потому что мы дальше, в 19-й главе, увидим, как Иисус Христос наконец-то въезжает в мир как побеждающий всадник:

12Очи у Него как пламень огненный, и на голове Его много диадим.

Диадимасимвол царства, и не случайно, что и у Христа этот символ царства, и у дьявола этот символ царства, потому что дьявол в своей попытке имитации Бога претендует на то, что он тоже царь в этом мире. Но Христос в этом мире — Царь по праву, у Него эти диадимы, если можно так выразиться, из настоящих бриллиантов, а у дьявола эти диадимы поддельные, потому что онкнязь этого мира самозваный, захвативший в этом мире власть. Да, пока в нём властвующий, но как захватчик, а не как истинный князь этого мира.

Очень красноречивый момент: у дракона семь голов. Мы, конечно, вспоминаем из русских (да и не только русских) народных сказок ситуацию, когда богатырь отсекает змею одну голову, и тут же на её месте вырастает другая. Это фундаментально, это понимание было ещё в каком-то древнем-древнем человеческом сознании: борешься со злом (а любое зло – некая «голова» дьявола, всё зло от него происходит), отрубаешь у него голову, а на её месте вырастает другая. Поэтому Христос и сказал в Нагорной проповеди: «не противьтесь злому», – потому что если вы вот так, мечом будете отрубать ему голову (т. е. силовым методом бороться со злом), то на месте отрубленной головы вырастет другая.

Еще по поводу этих семи голов. Мы ведь семикратность встречали не у кого-нибудь, а у Самого Иисуса Христа, изображаемого в виде Агнца: у Агнца тоже семь рогов. Но голова одна. Здесь ситуация такая: у него семь голов. И в этом тоже есть некая глубокая символика, потому что вы себе представьте это семиглавое создание, в котором как бы семь личностей, и они, в принципе, объединены в едином теле, но каждая личность, естественно, тянет в свою сторону, как лебедь, рак и щука в известной басне. Многоглавость дракона – это соединение в нём как бы семи индивидуальностей, это опять-таки пародия на Божественный Замысел о человеке, потому что Бог задумал людей не такими индивидуумами, каждый из которых существует отдельно, а именно соединёнными вместе. Но соединёнными как? Соединёнными в Церковь. Для этого есть церковный термин «соборность», это такое объединение людей, при котором индивидуальность каждого ни в коем случае не подавляется, а, наоборот, только приобретает ещё дополнительные возможности за счёт общения со своими братьями. И, тем не менее, такая община, коллектив, Церковь — это некое единое целое, некое объединение, не подавляющее индивидуальность, и эти индивидуальности (и в этом смысл соборности Церкви) не враждуют, не борются друг с другом, не противоречат друг другу. В этом смысле у Церкви, можно сказать, не семь голов. В ней много индивидуальностей, но её голова одна — Иисус Христос.

 А здесь нарисована другая ситуация. Какая-то пародия на общность нескольких индивидуальностей в виде этих семи голов, но каждая из семи голов«сам с усам», каждая сама по себе. Это вообще характерно для действия дьявола в мире — стремление к действию не соборному, привлекающему к себе других людей как братьев, а стремление к действию индивидуальному, подминающему под себя всех остальных вокруг себя, вокруг своего «я», всё вокруг центрирующего. Именно так Церковь понимает изначальный, фундаментальный грех дьявола: гордыня (я и только я, а всё остальноеэто к моему «я» приложение). Здесь нарисована картина семи голов, каждая из которыходно «я», они соединены в одном теле, но при этом эти семь «я» не могут в этом теле сосуществовать, поэтому они друг с другом постоянно враждуют. В нашем мире существуют такие человеческие группировки, которые представляют собой воплощение такого дьявольского начала в людском сообществе. Например, всякие криминальные группировки. Для них очень характерна постоянная вражда, постоянные расколы, постоянное взаимоистребление. Мы в начале постперестроечного периода видели очень ярко, как эти криминальные группы друг друга сами же и истребляли.

Это несколько слов о семи головах. Теперь о значении «рогов». На самом деле никто этого в точности не знает, и я тоже не знаю. Есть интерпретация в историческом слое, что эти десять роговэто десять римских императоров, каждый из которых как бы от дьявола, он воплощает действия дьявола. Это возможная интерпретация, но она только в одном историческом слое. А для нас представляют интерес те интерпретации, которые проходят сквозь все символические слои — и психологический, и исторический, и вселенский. А как эти десять рогов интерпретировать психологически или на вселенском уровне, я не знаю, и насколько мне известно, не знает никто. В Апокалипсисе очень много такого, что показано, а как это понимать — мы не знаем. И такое ощущение, что и сам Иоанн Богослов, написавший это, тоже не знает.

Дальше обращаю внимание на четвёртый стих:

4Хвост его увлёк с неба третью часть звёзд и поверг их на землю.

Когда мы это читаем, мы вспоминаем, что третья часть звёзд уже фигурировала в восьмой главе, там, где трубили трубы. Там всё время «третья часть»: «третья часть дерев сгорела», «третья часть моря сделалась кровью», «третья часть судов погибла», «третья часть вод сделалась полынью» (стала отравленной), «поражена была третья часть солнца и третья часть луны и третья часть звёзд, так что затмилась третья часть их». Я говорил о том, что, как мне кажется, вся эта серия из семи труб своим смыслом имеет обращение к глубинам человеческой души, к психологическому слою, и поражение звёзд есть некое проявление того, что в человеческой душе часть тех её источников, которые должны в душе светить изнутри неё самой (свет нашей души), просто поражена. Не то что их поражает этими трубами, но просто проявляется то, что реально в нас есть. Об этом говорил Иисус Христос в Нагорной проповеди так: если ваше око чисто, то всё в душе вашей будет светло. А если нет? «Если свет, который в вас, — тьма, то какова же тьма?» Это фундаментально: то, что в нашей душе задумано Богом как источник света, может быть, если можно так выразиться, источником тьмы. Вот что стоит за душевным, психологическим смыслом этой померкшей трети звёзд. Мы, конечно, понимаем: они не просто так померкли, это дракон (дьявол) своим хвостом их увлёк с небес на землю, и они перестали, естественно, светить. Но хочу обратить ваше внимание на то, что здесь, в 12-й главе, главным слоем является всё-таки не психологический, а вселенский. И тогда мы вспоминаем, что в Церкви есть такое понятие: «падшие ангелы». Так в этой главе и говорится, в седьмом стихе: «Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них», т. е. против Михаила и ангелов света. Что это за ангелы дракона, ангелы дьявола, откуда они вообще взялись? Единственное объяснение: под ними имеется в виду именно та третья часть звёзд, которую дьявол хвостом своим с небес совлёк на землю, — это падение ангелов, которых дьявол вовлёк собой в своё собственное падение. Намёк на это есть и в Ветхом Завете. В Книге Бытие, в шестой главе, мы встречаем такой странный намёк на ангелов (там сказано «сынов Божиих»), которые нисходили с небес и совокуплялись с дочерьми человеческими, и от этого рождались гиганты, титаны. Всё это описано, я бы сказал, в тоне отвращения: так не должно было быть, соединение ангелов с женщинамиэто какое-то извращение Божьих путей, и, соответственно, ангелы эти есть падшие ангелы. Эта часть Книги Бытие какое-то отражение находит здесь, в истории трети падших звёзд. Это, конечно, уже не психологический, а вселенский слой.

Дальше мы читаем про Жену...

6 ... жена убежала в пустыню, где приготовлено было для неё место от Бога, чтобы питали её там тысячу двести шестьдесят дней.

Тысяча двести шестьдесят днейэто три с половиной года. Это число, «три с половиной», ещё иными словами формулируется: «время, времена и полвремени» (одно время, плюс два времени, плюс полвремени — всего три с половиной). Это число часто встречается в Апокалипсисе, в этой главе раза три встречается, и в предыдущей главе тоже было про тысячу двести шестьдесят дней. Что же это такое? Мы понимаем, что три с половинойэто половина семёрки. Семёркаэто священное число (например, семь труб, семь печатей). А три с половиной, половина семиэто какая-то несовершенная семёрка. И если мы внимательно прочтём, где встречается это «три с половиной» (неважно чего – месяца, года, просто каких-то времён, тысячелетия), мы увидим, что это встречается там, где в показанном в Апокалипсисе развороте Замысла Божьего в земной истории идёт трагическая, конфликтная часть. Эти «три с половиной»всегда конфликтная часть, трагедия. Конечно, человеческая история — это не одна трагедия, история очень разнообразна. Но «три с половиной» всегда возникают, когда показан какой-то период испытаний, страданий, конфликта. И здесь, конечно, тоже так: это период, когда жена прячется, чтобы не быть убитой драконом,тысяча двести шестьдесят дней.

Что же означает бегство жены в пустыню? Возьму в качестве первого слоя слой исторический, где «жена» символизирует либо Церковь, либо Богородицу. Самое простое понимание этого бегства в истории Богородицы (мы это знаем, это описано евангелистом Матфеем)бегство в Египет (ну, может быть, не в пустыню, а через пустыню, разделяющую Израиль и Египет), для спасения от царя Ирода, который хотел Младенца, рождённого Богородицей, убить (в точности как этот дракон). Описанное в Евангелии как бы историческая реализация того, что показано в Откровении.

 Есть и другое понимание, когда мы прочитываем «жену» не как Богородицу, а как Церковь: Церковь убежала в пустыню. Что это значит? Есть ли в истории Церкви прецедент? Есть! На протяжении первых примерно трёх с половиной веков истории Церкви (опять здесь «три с половиной»!) Церковь подвергалась жесточайшим преследованиям со стороны римских властей, они то утихали, то усиливались, но не прекращались никогда, вплоть до самого Константина, который в итоге сделал христианство официальной религией в Римской империи, это произошло как раз в середине IV века нашей эры. Так вот, Церковь (если так можно выразиться) убежала от этого мира, который, с одной стороны, соблазнял её всякими соблазнами, а с другой стороны, её преследовал и убивал. Она «убежала в пустыню» в лице первых монахов (Антония Великого, Макария Великого и многих других). С этого началась история монашества — не с монастырей, а с того, что в лице этих людей Церковь убежала в пустыню, и они там жили в одиночку. Ну, к ним приходили иногда другие такие же, и они общались, но, в принципе, эти первые пустынножители это фундаментальный этап в жизни Церкви, этап, на котором Церковь стяжала себе какие-то особые духовные силы. Когда в последующие века Церковь подвергалась разным испытаниям (уже не таким, как в Римской империи«огнём и мечом», а испытаниям более тонким, более хитрым, духовным), именно тот заряд, который был накоплен ею в пустыне, позволил ей выжить. Тут сказано слово «питалась». Вот этих-то основателей монашества (Антония, Макария и прочих) Господь питал, когда они жили в пустыне, духовной пищей, и этой духовной пищи хватило на последующие более чем полторы тысячи лет существования Церкви. Мы и сейчас, сегодня в какой-то мере питаемся тем духом, который они там, в пустыне, стяжали.

Хочу ещё сказать об интерпретации в психологическом смысле. Я читаю замечательную книгу испанского святого Сан-Хуана де ла Крус (его переводят как Иоанн Креста), она называется «Тёмная ночь души». Её главная мысль состоит в том (и это уже психологический слой), что душа, которая стремится к Богу, душа, которая хочет, чтобы в ней родился Христос, проходит на этом пути через такую духовную пустыню, когда она как бы никаких сигналов от Бога не имеет, и не видит, и не слышит приходящих от Него подкрепляющих духовных сигналов, если так можно выразиться, движется по инерции, живёт только накопленным в ней духовным зарядом, с которым она должна эту душевную пустыню пройти. Я думаю, что многие из нас по своей жизни знают это ощущение, когда у человека в душе сухо и пусто. Мы всегда это воспринимаем как что-то ужасное, что надо побыстрее перейти, побыстрее выйти из этого состояния, от него избавиться любой ценой, потому что оно очень неприятно. А вот Сан-Хуан де ла Крус нам показывает, что для людей, идущих к Богу, идущих Христовым путём, такая пустыняэто то, что надо пройти. И он говорит ясно, подчёркивая, что другого пути к Богу нет: мир, в котором мы обычно живём (наша обычная жизнь) отделён от Бога пустыней. Если ты хочешь к Богу, ты должен её пройти, ты должен это перетерпеть. Это психологический слой: душа, рождающая в себе Христа, должна пойти в пустыню, чтобы это произошло.

Я уже не говорю о том, что в истории Самого Христа, в Его земной биографии есть такой же этап, когда Он специально ушёл в пустыню, чтобы, как в Евангелии сказано, «быть искушаемым от дьявола», т. е. чтобы пройти некое испытание (искушение, испытаниеэто по-гречески одно и то же). Даже Христос проходил через эту пустыню (внутреннюю, а не только внешнюю). Когда мы читаем, как в Гефсиманском саду Он молился так, что капли Его пота походили на капли крови, мы просто видим ту душевную пустыню, через которую Христос со всем напряжением Своих сил проходил, как путник пробирается, как мы могли бы пробираться: уже ноги наши вязли бы в песке, мы еле бы шли, но шли бы, чтобы эту пустыню перейти. Это часть устройства вещей, часть Замысла Божьего: чтобы дойти до Бога, надо пройти через пустыню.

Следующий, седьмой стихэто вставка в вставку: про Жену опять начнётся с 13-го стиха, но между шестым стихом, который говорит о Жене, и 13-м стихом, который тоже говорит о Жене и драконе, есть вставка с седьмого по 12-й стих о войне, произошедшей на небесах. Я о ней уже говорил в прошлый раз, полностью всего повторять не буду, хочу только сказать: ангелы и Михаил воюют против дракона. Но вот Жена, которую преследует дракон, она не воюет с драконом? Она только (как естественно для женщины) от него скрывается и ждёт, что кто-то дракона поразит? Нет, это не так. Жена с этим драконом тоже воюет. Но как же она может воевать, если она убежала в пустыню? Она именно тем, что убежала в пустыню, с ним и воюет.

 Давайте сейчас вернёмся к интерпретации Жены как Церкви: как она с действиями дьявола в мире воевала (да и воюет сегодня)? Огнём и мечом? Да, были в истории Церкви и такие периоды (крестовые походы, завоевание Америки). Тогда было такое понимание: надо взять меч в руки и внедрять христианство мечом. Это, конечно, совершенно неправильно, это не путь Церкви. Не так воюют с дьяволом — не мечом железным, а мечом духовным. А что же такое духовный меч? Множество святых, множество отцов Церкви это много раз описали: духовный меч Церкви — это борьба с самими собой. Война, которая идёт с дьяволом внутри нашей души,работа над собой, духовный рост, самоочищение, и всё это происходит, как у первых монахов в пустыне. Таким образом Церковь участвует в этой войне. И первым церквам, которые описаны в начале этой Книги, тоже указанокаждой церкви на какой-то ее недостатоки сказано: ты этот недостаток преодолевай. Указано на то, где, на каком участке поля битвы с дьяволом каждая церковь должна вступить в сражение. В сражение с самим собой. Помните, как Пастернак писал: «С кем протекли его боренья? С самим собой, с самим собой». Это написал поэт, но это и любой монах или святой мог бы сказать: «С самим собой». Мы находим следы такого борения в биографии некоторых святых, более близких к нам по времени, там, где у нас информация, если так можно выразиться, более свежая, например, в биографии преподобного Серафима Саровского. Вот один эпизод из его биографии. Он жил в отдельной пустыньке («пустынька», пустынь, пустыня леса под Нижним Новгородом, не песчаная пустыня, а пустыня в том смысле, что от людей она пустая, в ней никто не живёт). И вот его встретил случайно кто-то из монахов, смотрита он тащит пудовую суму с камнями на своей спине. Монах его спрашивает: «Что ты делаешь, отче Серафиме? Зачем ты таскаешь камни на себе?» А он ответил так: «Томлю томящего меня». Вот вдумайтесь в эту фразу. Значит, и он воевал внутри себя с этим, томящим его, ради этого и таскал он на себе камни. Церковь участвует в этой войне аскезой. Аскеза и есть та самая пустыня, о которой здесь идёт речь. Так что и таким образом Жена участвует в этом сражении тоже.

Обратите внимание на то, в какой момент начинается эта война. Что, собственно, её провоцирует? Ну, мы понимаем, что дьявол плохой. Но вот его терпели до какого-то времени на небесах, и вдруг перестали терпеть. Почему? Мы, естественно, связываем это с тем, что сказано в пятом стихе: «...восхищено было дитя её к Богу и престолу Его». «Дитя» — Иисус Христос, Он восхищен, поднят в небеса. И присутствие конкурента в лице Иисуса Христа дьявол уже вытерпеть не может. Мы встречали в Ветхом Завете несколько раз упоминание о том, что Бог с дьяволом могут как-то разговаривать, они друг с другом не воюют, по крайней мере, не всегда воюют. Например, Книга Иова так и начинается, с разговора между ними. Но есть и такое место из Книги Захарии, из третьей главы, которое называется «Видение великого иерея и сатаны». Это тоже видение, вроде видения Иоанна Богослова, которое было у пророка Захарии.

1 И показал он мне Иисуса, великого иерея, стоящего перед Ангелом Господним, и сатану, стоящего по правую руку его, чтобы противодействовать ему.

2 И сказал Господь сатане: Господь да запретит тебе, сатана.

Я уж не буду вдаваться в интерпретацию того, кто, в глазах Захарии, этот Иисус, о котором здесь сказано, но мы-то с вами сегодня, конечно, понимаем этого Иисуса, противостоящего сатане, как Иисуса Христа. Таково церковное понимание: главная вражда дьяволаименно с Иисусом Христом, потому что в Нём — соединение Божественного с человеческим. А главная надежда дьяволана разъединение, разрезание Божественного и человеческого: он понимает, что с Богом он ничего сделать не может, но он может противостать Замыслу Божию, противодействуя человеку. Но когда человек с Богом соединён воедино, как в Иисусе Христе, тут у дьявола уже шансов не остаётся. И это-то событие для дьявола, что называется, сигнал, вызов на последний решительный бой, больше никакой надежды нет. То есть эта война инициирована не Михаилом и его ангелами, а инициирована самим дьяволом. Наш замечательный богослов Сергий Булгаков очень хорошо пишет в своём комментарии на Апокалипсис о процессе постепенного осатанения дьявола. Хорошо сказано: вначале был светлым ангелом, потом потихоньку осатаневал. Подобие этому мы можем видеть в некоторых людях, которые вначале люди как люди, но потихоньку осатаневают в своей жизни. Подобное в каком-то другом, вселенском масштабе, по словам Сергия Булгакова, произошло с дьяволом, и о. Сергий понимает так, что вхождение в мир Иисуса Христа (Распятие, Воскресение, Вознесение на небеса, сидение одесную Отца) и было тем, что завершило процесс осатанения дьявола. Именно в связи с этим и произошла битва, и в результате, как сказано в девятом стихе, дьявол был побеждён.

9…низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним.

Здесь описана как бы временная последовательность, и мы невольно спрашиваем: когда низвержен? В момент Воскресения Христа? Или до этого? Или после? А вот сейчасон низвержен или нет? Мы же видим столько действий дьявола в мире вокруг нас! Ну, уж ладно, в мире вокруг нас — это ещё как-то объяснимо, потому что сказано в 12-м стихе:

Горе живущим на земле и на море! потому что к вам сошёл диавол в сильной ярости, зная, что немного ему остаётся времени.

«Немного времени»это последние дни (на самом деле, уже два тысячелетия, и неизвестно, сколько ещё), когда дьявол, не имея уже возможности на небесах противостоять Христу, противостоит Ему и Его Церкви здесь, на земле, и где может, с Ним сражается. Но всё-такикогда? Я много раз говорил: всё то, что описано в Апокалипсисе, имеет свою реализацию, как бы проекцию в истории, но оно в сущности своей внеисторичное, вневременное, происходит в вечности. Ключом к правильному ответу на вопрос «когда?» служат первые строки Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.< ...> Всё через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть». И дальше мы читаем, что это Слово и есть Иисус Христос. Иисус Христос, Который пришёл на нашу землю в конкретный момент исторического времени, при кесаре Августе, и был убит при кесаре Тиберии,так во времени. Но в этом времени реализуется Иисус вечный. К сожалению, дьяволэто начало тоже вечное, которое не в нашем времени начало существовать (если можно так выразиться, не вчера началось и не завтра кончится). Поэтому вся та война, о которой мы здесь читаем, и низвержение дьявола — про это можно сказать с равным успехом одну из двух вещей. Можно сказать, что дьявол низвержен с небес изначально, потому что в Замысле Бога о мире дьявол уже поражён; так сказать, в программе этого спектакля в пятом действии уже предусмотрено, что дьявол поражён, поэтому вопрос изначально решён. Но можно сказать и иначе: что дьявол не поражён, и он будет этим миром, как самозваный князь, властвовать до последних дней, пока не случится то, о чём сказано в Откровении,новое небо и новая земля. Это такой парадокс: он вроде бы уже изначально поражён, и вместе с тем ещё не поражён, и до конца времён окончательно поражён не будет. Короче говоря, дело бесплодное и праздноеискать в истории, когда дьявол поражён: в 754-м году от основания Рима (это традиционная дата рождения Христа), или в 33-м году от Рождества Христова, или в 2000-м году, или в каком-нибудь двухмиллионном году. Сказано по этому поводу Христом: «Не ваше дело знать времена и сроки». Нам описан здесь архетип, нам дана в каком-то смысле здесь гарантия, что дьявол поражён, что в Замысле Божьем для дьявола места нет. Вот так мы эту войну на небесах и её итог должны понимать.

10И услышал я громкий голос, говорящий на небе: ныне настало спасение и сила и царство Бога нашего и власть Христа Его, потому что низвержен клеветник братий наших, клеветавший на них пред Богом нашим день и ночь.

11Они победили его кровию Агнца и словом свидетельства своего, и не возлюбили души своей даже до смерти.

12Итак веселитесь, небеса и обитающие на них!

Почему «веселитесь, небеса»? В этом отличие того нового неба и новой земли, о которых говорится в конце Откровения Иоанна Богослова, от старых, где мы живём. На нашей земле и в нашем духовном мире сегодня очень сильно действие дьявола, действие духов тьмы. А там, в первую очередь, ониновые, то небо и та земля, они чисты, они освобождены от действия дьявола — и небо, и земля, и люди, на них живущие, — и поэтому они могут с Богом сосуществовать вместе. Процесс, который в истории совершается тысячелетиями, – процесс очищения, который в вечности, если так можно выразиться, уже предрешён, и предусмотрен, и в сценарии уже написан,он может происходить и в нашей душе. Что для нас, в конце концов, важно? В первую очередь, наша собственная жизнь, процесс очищения нашей собственной души от действий в ней дьявола. Это возможно даже при нашей земной временной жизни, и тем более после нашей физической кончины. В этом продолжении нашей жизни этот путь тем более может и должен продолжаться.

Наконец, последнее, сегодня мы 12-м стихом и закончим. Кто победил кровью Агнца в 11-м стихе? У нас может возникнуть впечатление, когда мы читаем седьмой стих, что воюют ангелы, у ангелов есть какие-то духовные оружия, духовные мечи, которыми они могут победить дьявола. Но кто те братья, на которых клеветал дьявол? Ведь братья-то, объект клеветы дьявола, это люди, святые Церкви, которые победили его «кровию Агнца и словом свидетельства своего, и не возлюбили души своей даже до смерти». Про этих людей сказано в седьмой главе как о «запечатанных», «запечатленных сто сорок четыре тысячи из всех колен Израилевых». Про них сказано в 14-м стихе этой же седьмой главы:

14...они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца.

15 За это они пребывают ныне перед престолом Бога.

Значит, это люди, прожившие жертвенную жизнь, которые, как первые христиане, самой своей жизни не жалели в свидетельстве о Христе. Итак, мы видим, что никакой пропасти, никакой грани между ангелами, воюющими на небесах, и людьми, воюющими против дьявола на земле, нет. Это одно единое воинство. И, более того, тут победа над дьяволом приписывается именно тем, кто проливает кровь на земле, они тут главные, а ангелы, если можно так выразиться, только помощники им. Странно, правда? Но мы это встречаем много раз в Библии. Вот Послание к Евреям: там так и сказано, что ангелыэто помощники ваши, люди! Они вам служители, в сущности. И здесь так же: в этой войне главные воины — это мы, люди, а ангелытолько нам помощники.

 

Лекция 15. Апокалипсис. 16.06.09

 

Мы сегодня закончим чтение 12-й главы Откровения Иоанна Богослова. Мы уже эту главу читаем не первый раз, и это не случайно. Эта глава в каком-то смысле является центральной во всём Апокалипсисе. Она центральная и по своему положению — находится практически посередине Книги, и она центральная по глубине проникновения в таинственные мистические сферы, которую достигает автор именно в этом отрывке. Причём это не то, что он сам чего-то достигает как писатель, который пишет роман, а он достигает максимума того, что он может вместить. То, что Господь ему показал в видении, можно увидеть, понять, переложить в слова только по человеческой мере, и сколько может человек вместить — столько может. Некоторые люди ничего из этих мистических глубин не вмещают, некоторые, как Иоанн Богослов, вмещают довольно много. Это примерно так, как разные люди могут нырнуть на разную глубину: кто-то совсем не может нырять, а есть один, который без акваланга на сто метров ныряет. Вот такой «ныряльщик», если угодно, это как раз Иоанн Богослов. Эта глава собой представляет результат довольно долгого процесса «погружения»: как будто мы действительно погружаемся и проходим разные уровни. Сравню это с тем, как по телевизору показывают какие-нибудь астрономические процессы в далёких галактиках: сначала общий вид звёздного неба, потом всё приближается, и вы уже видите конкретную галактику, видите там конкретные группы звёзд, ну и наконец вы в конце последовательности приближений уже можете наблюдать то замечательное, что там происходит (какое-нибудь окружение чёрной дыры). Примерно так же устроена и эта глава Откровения Иоанна Богослова. Её центральной, самой глубокой частью является то, что мы прочли в прошлый раз, — война на небесах Михаила и ангелов против дракона, т. е. дьявола, и его ангелов. Но как мы подошли к этой войне? Чтение Апокалипсиса началось с некоего введения в первой главе, началось ещё на земле. Автор вначале показывает себя как обычного человека, такого, как мы с вами: вот я жил-жил, и вдруг мне явилось видение. Это как бы раздёрнулся первый занавес, он вошёл за него и видит светильники и т. д. После  нескольких глав раскрывается как бы второй занавес, и он уже входит глубже, дальше в мистические сферы, и видит то, что происходит на небесах, – Сидящего на троне, животных, которые перед Ним, ангелов, старцев, которые поклоняются Богу, и т. д. После этого, если так можно выразиться, раздёргивается следующий занавес (даже несколько занавесей), и начинается нечто вроде исполнения музыкального произведения, в котором три раза повторяется одна и та же мелодия, — начинается исполнение «канона» из трёх семёрок (семь печатей, потом семь труб и потом ещё будет семь язв, семь чаш). В середине этого «канона», после последней, седьмой трубы идёт как бы вставная новелла — это следующее углубление, следующее, так сказать, внедрение вглубь мистической сферы. Эта новелла — с 11-й по 13-ю главу примерно, и начинается она с двух свидетелей (две маслины и два светильника, стоящие перед Богом земли), которые сражаются со зверем, и зверь убьёт их. Это в 11-й главе, потом 12-я глава, которую мы читаем, и потом 13-я глава, где мы видим зверя, выходящего из моря, и продолжение темы: зверь сражается со святыми. Это всё единая вставная новелла, отдельная часть этого видения. И внутри этой вставной новеллы мы видим ещё, как бы за окошком, которое нам открывается, всю 12-ю главу про Жену, облечённую в солнце. А внутри этой главы о Жене, облечённой в солнце, мы видим ещё более глубокий вставной кусок о войне ангелов и дьявола на небесах, и дьявол побеждён. Это итоговое, к чему мы приходим, война, и есть самое глубокое, что есть в Апокалипсисе. Мы при этом как бы заглядываем в вечность. Не нужно думать, что война началась в какой-то момент истории и закончилась в какой-то другой момент истории. Эта война, с нашей точки зрения, была всегда, и есть всегда. Но как же так, мы же читали в прошлый раз, что была война, и закончилась, и дьявол был побеждён? Это с Божественной точки зрения она закончилась и дьявол был побеждён. А с нашей земной точки зрения — столько, сколько существует наша земля, и на ней эта небесная война отражается, и на нашей земле воюет добро со злом. Сколько земля будет существовать, столько на ней будет добро воевать со злом. И только тогда, когда наша земля, какой мы её знаем, кончится, и будут новое небо и новая земля (а это описано в конце Книги Апокалипсис), — только тогда война добра со злом кончится. Это просто проявление общего принципа, что ли, без которого нельзя понять Книгу Откровение: Книга Откровение показывает нам вроде бы некие процессы, как будто что-то совершается одно за другим. Но это всё совершается в вечности, и отображать это как последовательность каких-то событий, происходящих во времени, нельзя. С другой стороны, то, что в Апокалипсисе описано как один «небесный момент», проецируется в длительные процессы в нашем обычном, земном времени. Ну, скажем, старцы падают и поклоняются Богу на небесах. Это богослужение, которое идёт в вечности, имеет своё отображение на земле: сколько существует человечество, столько оно поклоняется Богу (так, конечно, как оно Его понимает) — поначалу в очень искажённом и несовершенном виде, как, например, в каких-нибудь шаманистических религиях, но чем дальше, тем более и более совершенно. Уже в религии древнего Израиля есть такая, я бы сказал, очень удивительная близость к Богу, но, конечно, в новозаветной религии ещё ближе, ещё точнее открывается человеку Бог с приходом Иисуса Христа, и мы начинаем лучше понимать, Кому же мы поклоняемся. И это совершается на земле всегда. То же можно сказать и о других каких-то местах, в том числе о борьбе добра и зла, ангелов и дьявола, которая описана в центре этой главы.

Я повторял несколько раз (потому что это трудный момент), что мало того, что мы при чтении Иоанна Богослова всё время испытываем трудность, потому что что-то происходит в вечности, а что-то происходит во времени. И надо каждый раз понимать, о чём речь, что происходит в привычных нам календарных рамках, а что происходит в недоступной нам высоте вне нашего календаря. Но в этой главе на эту трудность различения временного и вечного накладывается ещё одна трудность. Я говорил, что с древности идёт принцип, что Библию читают не только буквально, а ещё в нескольких символических слоях. Еврейские ветхозаветные мудрецы различали, наряду с буквальным слоем, ещё три дополнительных символических слоя. Один называется «драш»* (откуда происходит слово «мидраш»), другой «ремез», и ещё есть «сод» — самый высокий из слоёв. В христианском богословии есть некий аналог этой четырёхслойности. Это особенно ярко описал Данте, комментируя свою собственную Божественную комедию: её тоже, как и Библию, надо читать, помимо буквального, ещё в трёх слоях, которые он назвал аллегорическим, моральным (который адресуется к человеческой душе, к «хорошо» и «плохо» в человеке) и анагогическим, восходящим (который как бы возводит нас наверх, в небеса к Богу). Я для большей чёткости называю три символических слоя так: исторический, психологический и вселенский, который можно назвать вечным. Например, Жена и противостоящий ей дракон могут пониматься в историческом слое как Церковь и противостоящие ей на земле движимые силой тьмы преследователи Церкви (в Римской империи — императоры, в нашей стране были преследования Церкви совсем недавно). Слой психологический: Жена — некая плодотворная, духоносная способность нашей души, которая в нас как бы рождает ни больше ни меньше как Самого Бога— Христа, Который таится внутри нас в скрытом виде, как в утробе, но Он должен проявиться, родиться, а этому всячески хочет воспрепятствовать дьявол, который в нашей душе тоже живёт, тёмные силы нашей души. Поэтому христиане называют обращение и крещение вторым рождением. Ну и, наконец, третий, последний, вселенский слой — это о судьбах всего нашего мира, о том, что этот мир, как он сейчас есть, родит из себя мир новый, другой, лучший мир, а дьявол, который в нашем мире пребывает, всячески стремится этому процессу воспрепятствовать, но будет побеждён. Об этом-то символическом значении — о борьбе дьявола с Замыслом Божиим во всём мире — и говорится в центральном моменте этой главы, описывающем войну на небесах между драконом и Михаилом, его ангелами. Здесь имя Михаил возникает не случайно. Михаил в переводе с еврейского языка означает «кто как Бог», и это один из немногих ангелов, которые в Библии имеют своё имя. Михаил, Гавриил, Рафаил... Михаил по ветхозаветной Книге пророка Даниила — это ангел именно Израиля, но здесь же война на небесах, она касается не только Израиля, а всего мира, и не только нашей земли касается, а Вселенной. Почему же здесь этот ангел, который покровительствует именно Израилю? Дело в том, что Жена, которая является центральной фигурой всей этой главы и имеет вселенское значение, обозначает как бы некую плодоносную способность всей нашей Вселенной, способность её родить из себя духовную новую Вселенную, — в историческом слое Жена изображает собой Церковь. Но Церковь есть новозаветная, современная христианская, а есть и Церковь ветхозаветная — это и есть Израиль, народ Божий. Мы, когда говорим «Израиль», должны понимать, что есть Израиль как один из народов, этнос, евреи — группа людей; есть греки, римляне и есть древние евреи. Но это не совсем то, как мы должны понимать Израиля, читая Библию. Мы (особенно читая Книгу Откровение) должны понимать Израиль не как какой-то народ, объединённый кровным родством, а именно как ветхозаветную Церковь, как группу людей, которые не только кровью объединены, а которые объединены особым, не имевшим прецедентов в истории Богопочитанием. Поэтому центральной фигурой этой главы в каком-то смысле является Израиль земной, но как намёк на Израиль больший. Если так можно выразиться, Иерусалим земной как намёк на Иерусалим Новый, о котором говорится в конце Книги Откровение, где Бог обитает вместе с людьми. В этой главе еврейская ветхозаветная тема звучит очень громко. Она вообще звучит громко в Апокалипсисе, потому что Апокалипсис весь построен на образах и формах, взятых из книг Библии, которые трактуют в основном историю еврейского народа, говорят о еврейских пророках. Именно еврейское видение мира (если так можно выразиться) используется в Откровении как одежды для тех непередаваемых образов, которые вкладывает в душу Иоанна Сам Господь Бог. Эти образы Иоанн одевает в привычные ему еврейские ветхозаветные одежды. Но это не только одежды: здесь, в центральной главе, центральный её персонаж — Жена, облечённая в солнце, — означает в том числе и Израиль. Поэтому, когда мы начнём читать небольшой кусочек 13-го стиха о бедствиях Жены в пустыне, мы должны понимать, что это и об Израиле, о рассеянии Израиля, о его Вавилонском пленении, о том, что и в рассеянии дьявол борется по преимуществу именно с Израилем, потому что знает, что Замысел Божий о мире вообще имеет в качестве своего стержня тот дух, который несёт в себе ветхозаветная Церковь, которую мы называем «Израиль».

Теперь несколько слов о структуре 12-й главы. То, что мы сейчас будем читать, начиная с 13-го стиха, это продолжение того, что мы уже прочли в начале этой главы. Например, в шестом стихе:

6 ...жена убежала в пустыню, где приготовлено было для неё место от Бога, чтобы питали её там тысячу двести шестьдесят дней.

Жена, которая убежала в пустыню, — это Жена, которая в первом стихе явилась на небе как великое знамение, облечённая в солнце, и т. д. В какую же пустыню она убежала? Где там на небе пустыня, куда она могла бы убежать? А дальше, в 13-м и 14-м стихах, мы читаем, что дракон, т. е. дьявол, был низвержен на землю, и дальше:

14 И даны были жене два крыла большого орла, чтобы она летела в пустыню в своё место от лица змия и там питалась в продолжение времени, времён и полвремени.

Начнём с этого «времени, времён и полвремени». Время — это год, времена — это два года, полвремени — полгода, всего три с половиной года (тысяча двести шестьдесят дней). Мы видим, что не только пустыня в 14-м стихе та же, что в шестом стихе, не только бегство жены в пустыню в 14-м стихе такое же, как в шестом стихе, но и время, которое она должна там пребывать, то же, что и в шестом стихе. И встаёт вопрос: в шестом и 14-м стихах речь идёт об одном и том же или это два разных бегства Жены? Для того чтобы это понять, мы должны вспомнить о различии между небесами и землёй. Действительно, в шестом стихе и во всём, что до него, идёт вроде бы речь о том, что происходит на небесах. Как понимать эти небеса — отдельный вопрос, потому что всё вообще, что видит Иоанн Богослов, начиная примерно с пятой главы, происходит не на земле, а на небесах. То есть тут (если можно так выразиться) небо небес, а та земля, о которой дальше говорится, что дракон был низвержен на землю, это не почва, которая покрывает нашу планету, а земля тоже в символическом смысле, как нечто, противоположенное небу. Небо — невидимый духовный мир, в котором обитает Бог, а земля — это видимый материальный мир, куда этот дьявол низвержен, и там он начинает особенно усиленно делать своё чёрное дело после своего низвержения с небес. И поэтому мы понимаем, что бегство Жены в 14-м стихе уже совершается, в отличие от шестого стиха, не на небе, а на земле, т. е. в материальном мире.

Значит ли это, что есть два бегства Жены, что она два раза убегает от дракона: один раз на небеса в какую-то непонятную небесную пустыню, а другой раз на земле? Думаю, что нет. Думаю, что эти два стиха говорят об одном и том же, просто с двух точек зрения — с точки зрения земной и с точки зрения небесной. А то главное, о чём говорит бегство Жены в пустыню и борьба с ней дьявола, — это вечный архетип, т. е. образец. Я говорил о том, что этот образец можно проследить в истории, можно проследить его и в жизни человеческой души, т. е. в разных смысловых слоях. В истории, если мы будем понимать Жену как Богородицу, то в Евангелии это описано как бегство от преследования Ирода, который хотел убить Младенца Иисуса, рождённого Богородицей, бегство в Египет. Хотя сам Египет — страна достаточно зелёная, плодородная, но бегство в Египет проходит через пустыню: выходя из Израиля, по дороге в Египет ты большую часть пути проходишь через пустыню. Я приводил и другой пример. Церковь на раннем этапе своего существования (где-то в III-IV веках) в лице своих лучших представителей удалилась в пустыню. Первые монахи (Антоний Великий, Макарий Великий) ощутили, что бороться с дьяволом, живя в миру, в городах, среди всех отвлекающих факторов и соблазнов, очень трудно, и поэтому они удалились в пустынное место, где их никто не отвлекает, где они могли предаться аскезе, а аскеза — это и есть та форма, в которой святые борются с дьяволом. Они не то что куда-то выходят, размахивая, так сказать, дрекольем и топорами, — нет, они в себе борются с дьяволом. И это «в себе» напоминает нам о том, что эту пустыню можно трактовать как пустыню нашей души; о том, что нам, для того чтобы успешно бороться с действием дьявола в нашей душе, нужно на себя наложить аскезу, самоограничение, нужно в какой-то мере отказаться от увлекающих нас многочисленных соблазнов (пусть замечательных), которые нам предлагает окружающий нас мир. Вот, некоторые спрашивают: зачем в Церкви пост? Это аскеза, которая необходима человеку для того, чтобы он мог внутри своей души успешно противостоять дьяволу. И не зря в одном месте Евангелия (Мф17:21), когда ученики не могли изгнать бесов, Иисус им объяснил, почему: «... сей же род изгоняется только молитвою и постом».

Итак, эта два бегства в пустыню — это одно и то же, один и тот же архетип, просто излагается он с двух точек зрения – небесной в шестом стихе и земной в 14-м стихе.

Итак, в прошлый раз мы кончили 12-м стихом, концом этой небесной войны:

12Итак веселитесь, небеса и обитающие на них! Горе живущим на земле и на море! потому что к вам сошёл диавол в сильной ярости, зная, что немного ему остаётся времени.

Если мы прочтём невнимательно, то нам покажется, что в какой-то момент истории человечества дьявол сошёл с небес в земной мир и стал тут особенно сильно творить безобразия. Это не так. Момент, когда сошёл дьявол, произошёл в вечности. Эта война идёт вечно, с нашей точки зрения (когда мы глядим туда, в вечность), и дьявол вечно воюет, и дьявол вечно побеждает, и дьявол вечно с небес сходит на землю, и вечно творит безобразия на земле. Сколько существует наша земля, столько дьявол на ней творит свои безобразия. Ещё когда человека не было, а были одни животные (динозавры и прочие), дьявол уже действовал через них. Мы же знаем, что жизнь этих животных была сплошное взаимопожирание. Это тоже не Замысел Божий о своём творении, чтобы оно пожирало непрерывно друг друга, — это тоже действие дьявола. Таким образом, не нужно думать, что это в какой-то точке (после распятия Христа или ещё когда-то) дьявол сошёл на землю. Он в каком-то смысле, с нашей точки зрения, на нашей земле всегда.

13Когда же дракон увидел, что низвержен на землю, начал преследовать жену, которая родила младенца мужеского пола.

Возьмём один смысл образа жены — как Церкви: дьявол преследует Церковь, потому что ничего не может сделать Христу, потому что Христос в недосягаемых небесах. Когда мы читаем Евангелие, мы видим, что да, это так: когда Христос был на земле, дьявол пытался что-то Ему сделать, и вроде бы даже достиг успеха, приведя Христа на крест, но этот успех обернулся как раз поражением дьявола, потому что, по церковному пониманию, спасение нас, людей, наше искупление от того дьявольского семени, которое в нас посеял первородный грех, совершается именно через крест. То есть дьявол здесь, если можно так выразиться, сработал сам против себя — против своей власти над родом людским. Ну а потом, когда Христос вознесён на небеса, мы понимаем, что дьявол уже ничего Ему сделать не может. И поэтому он воюет с Церковью. Церковь — это как бы заложник Христа на земле. Это легко себе представить: вот отец, у которого ребёнка взяли в заложники. Отец вроде бы в безопасности, но ребёнок в заложниках! Отец не может на это спокойно смотреть и спокойно спать. Вот так и Христос и Его Церковь на земле. Церковь — это Его дети, Его заложники на земле. Говорят даже: Церковь — тело Христово. Дух Его на небесах, а тело Его на земле. И мы знаем, что преследование Церкви продолжается во все времена, начиная с христианской Церкви первых веков, когда римские власти совершенно нелогично, необоснованно посылали христиан на казни, в цирк на арены, чтобы их растерзать, — и терзали, и били, и т. д. Преследование Церкви в нашей стране: никакой слой населения (даже дворяне, даже буржуазия) не подвергался такому тотальному истреблению, как священство. Это тоже война дьявола. Руками якобы большевиков на самом деле дьявол воюет с Церковью.

Ну и наконец, о преследованиях евреев вроде бы христианской Церковью во времена, скажем, европейского Средневековья. Когда наступала какая-нибудь чума — это евреи отравили колодцы. И евреев всячески мучают, сжигают на кострах и т. д. в надежде избавиться от чумы. Не поймите это просто как национализм. Евреи, Израиль — это первичная Церковь, ветхозаветная Церковь, и когда в какой-нибудь средневековой Германии в XV-XVI веках люди, которые считали себя христианами, сжигали евреев на кострах, — это к христианству никакого отношения не имеет, это дьявол руками вроде как христиан преследовал в лице евреев Церковь, Церковь Христову, потому что между ветхозаветной и новозаветной Церковью нет никакого непреодолимого барьера. Понимаете, какой издевательский парадокс! Руками христиан преследуется в лице евреев сама Церковь Христова! Дьявол обожает такие издевательские шуточки над родом людским.

Это о том, что означает преследование Жены как Церкви. Хочу ещё сказать о том, какой смысл имеет это преследование применительно к психологической интерпретации Жены, дьявола и т. д. Это опыт многих людей, и особенно святых, опыт человека, в душе которого родился Христос, душа которого является носителем того младенца, о котором здесь говорится, — нового человека. Именно такой человек подвергается особенно острым атакам тёмных сил дьявола изнутри своей души в виде всяких соблазнов, уныния и т д., как, например, искушение святого Антония, которое изображено на картинах. Это пример того, как дьявол атакует изнутри души человека... Именно святые оставили в своих поучениях, наставлениях подробнейшее описание того, какова жизнь святого человека: это непрестанная война с действием дьявола внутри него самого. А если мы не ощущаем такую войну внутри себя, так это просто потому, что мы не святые.

14И даны были жене два крыла большого орла, чтобы она летела в пустыню в своё место от лица змия и там питалась в продолжение времени, времён и полвремени.

Здесь написано «змия». Это, конечно, то же самое, что дракон. Что такое дракон? Это змея с крыльями. Такое ощущение, что этот дракон, будучи низвержен с небес, потерял крылья (потому что зачем ему крылья, если он уже в небеса не вхож?) и превратился в обычного змия. Но это, конечно, не обычный змий, а змий символический, который нам напоминает о том змие, который соблазнил Еву в раю во второй главе Библии. С этого начинается вообще история человечества, и это ещё одно подтверждение того, что действие дьявола на земле изначально. Здесь мы имеем дело с вечным архетипом, который проявляется всегда во времени, начиная с самых первых дней существования человечества.

«Орлиные крылья» — что это за крылья? Они упоминаются в Книге Второзаконие, где Господь через Моисея говорит Израилю: когда ты странствовал по пустыне, Я носил тебя через эту пустыню, как орёл носит на крыльях своих малышей (орлят). Было такое в Израиле представление (я не знаю, биологически это правильно или нет), что орлы учат орлят летать, нося их на своих крыльях. Так и Бог носит Свой избранный народ Израиля — такова мысль Второзакония. По этой ассоциации можно понять 12-ю главу Откровения: в ней тоже есть и пустыня, и крылья большого орла — это не крылья самой Жены, это крылья, на которых Бог её носит, Он её хранит, нося на этих крыльях. Бог хранит Жену, которая есть Израиль в одном из смысловых слоёв, Церковь в другом смысловом слое и наша индивидуальная душа, внутри нас живущая, ещё в одном смысловом слое, и нам надо помнить, что несмотря на все действия дьявола, которые могут быть в нашей жизни и снаружи, и внутри, — Бог хранит человека, верного Ему. И это даст нам силы идти по нашей жизни и избавит нас от уныния, когда мы проходим через какие-то трудные этапы, подобные пустыне, бесплодные, безводные, какие описаны здесь.

Здесь про Жену сказано, что она «летела в своё место». Что это за «своё место»? В шестом стихе мы видим то же самое место: «приготовлено было для неё место от Бога». Мы, конечно, вспоминаем Евангелие от Иоанна, где Христос говорит ученикам, что «у Бога обителей много, и для вас найдётся, а если бы не так, то я пошёл бы приготовить вам». Значит, обители для верных Богу есть на небесах. Они же, эти обители от Бога, существуют на земле. Место, приготовленное от Бога для человека, верного Ему. Не нужно понимать, что это какой-то дом или страна. Это, я бы сказал, некая ситуация, в которой находится человек, в котором действует архетип Жены (Церкви), и в этой ситуации этот человек может действовать, служа Богу. То ли это храм, в котором этот человек может функционировать как священник, то ли это какая-то жизненная деятельность. Например, наш московский доктор Гааз. Его называли «святой доктор». В техническом смысле он не святой, Церковь его не канонизировала, но не зря же его так называют, потому что он, не будучи священником, нашёл для себя эту «экологическую нишу» (если так можно сказать), где осуществлял Божье дело на земле. Причём в чрезвычайно трудных условиях, он работал с заключёнными, т. е. с людьми, совершившими, как правило, преступления, отнюдь не с агнцами, и осуществлял это Божье дело в противодействии со всеми возможными властями, включая церковные. Вот пример доктора Гааза, нашедшего своё место, приготовленное ему от Бога здесь, на нашей земле, в городе Москве, в середине XIX века.

 Почему Господь именно в пустыне приготовил обитель для Жены?  Нам кажется, что пустыня — место, для жизни непригодное, и вообще лучше туда не попадать. Но давайте вспомним слова Лермонтова: «Выхожу один я на дорогу. Сквозь туман кремнистый путь блестит. Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу, и звезда с звездою говорит». Пустыня внемлет Богу… Ещё в Библии, в древнем Израиле, было ощущение того, что есть в пустыне какая-то особая близость к Богу. По той же причине люди восходят на горы (как Моисей на гору Синай), потому что чувствуют, что это не просто географически на километр или два выше, а там духовно как-то ближе к Богу. Вот так же и пустыня: она хотя над землёй не возвышается, в ней тоже ближе к Богу. Или, если угодно, можно сказать: пустыня внемлет Богу, потому что в ней тише. А раз тише, то Бог лучше слышен в пустыне. Вот поэтому обитель именно в пустыне и уготавливается.

15И пустил змий из пасти своей вслед жены воду как реку, дабы увлечь её рекою.

Здесь никаких случайностей не может быть, это не какая-то сказочка. Вода — символ жизни везде. То, что змий пустил воду как реку, означает, что то, что вообще-то хорошо, приносит жизнь, жизненные силы (вода), имеет ещё и завлекающее свойство — может затянуть в водоворот, сбить с пути. Мы знаем, наверное, по своему опыту, особенно в молодости, когда мы хотим в жизни побольше хорошего увидеть и испытать, — как нам легко быть увлечёнными на неправильный путь этими самыми силами жизни, этой самой водой! Такие соблазны есть в нашей индивидуальной жизни, и здесь показано, откуда эти соблазны происходят: оттуда же, от тех же сил тьмы, действующих в нашей душе. И в жизни Церкви таких соблазнов сколько угодно. Классический пример — Римская католическая церковь, которая на излёте Средних веков, где-то в XV-XVI-м века, настолько увлеклась вещами мира сего — властью, материальным благосостоянием, причём исходя из хороших целей распространения христианства в мире, — что это её как бы унесло, как водный поток. Именно то, что католическая церковь была сбита с пути своими влечениями, и было главной причиной возникновения протестантизма. Но, конечно, не только в католической церкви были такие увлечения, они и в жизни нашей Православной церкви есть, да и в жизни любой церкви. Церковь всё-таки стоит на земле, в материальном мире, значит, подвержена всем соблазнам материального мира. Это совершенно не снимает того факта, что ядро Церкви — это ядро духовное. Пусть даже в ней возникают Александр или Цезарь Борджиа, а всё равно ядро Церкви — это Христос.

16Но земля помогла жене, и разверзла земля уста свои, и поглотила реку, которую пустил дракон из пасти своей.

Это тоже образ как из сказки, в русской сказке можно было бы встретить, как земля открыла свои уста и поглотила реку. Здесь «земля» — это не та земля, на которой владычествует дьявол и которая союзница дьявола. Это уже та земля, о которой говорится в шестой главе Апокалипсиса: «и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас», это та земля, которая ещё не воюет с дьяволом, но уже помогает людям. Возьмите, например, историю нашей страны. В этой истории действует дьявол, и временами это просто ярко видно. Есть люди, которые, как мученики христианской Церкви советского времени, воюют с дьяволом ценой своей жизни. А большинство нашего народа относится, как мне кажется, к категории тех, которые не воюют с дьяволом, но которые помогают, поддерживают душой своей этих воюющих. Это чувство, которое живо в нашем народе, гениально сформулировал Александр Сергеевич Пушкин в словах «И милость к падшим призывал». Кто эти падшие? Это декабристы, люди, выступившие против. И Александр Сергеевич не говорит о том, что с оружием в руках надо выступать на стороне декабристов — нет, он и сам не выступал с оружием в руках. Но он говорит: милость. Эта милость, которая жила в народе нашем (и не только в нашем), и есть та помощь, которую оказывает почвенный, глубокий слой человечества тем немногим в нём, которые действительно воюют с дьяволом.

Это в историческом слое. Но важно для нас, что и во внутренней жизни нашей души, где тоже бывают соблазны, потоки жизненных сил, которые нас куда-то увлекают, иногда, когда мы уже не в силах сопротивляться, что-то непонятное, из глубины нашей души, из подсознания приходит к нам на помощь и укрепляет нас, и тогда к нам возвращается способность управлять своей жизнью, своими поступками. Это проявление внутри нашей души того древнего архетипа земли, поглощающей реку страстей, реку соблазнов, реку, которая вместо того, чтобы питать, поить нас как вода, сбивает нас с толку, уносит в сторону.

Ещё о земле. Я эту землю сравнил бы с телом. У нас часто такое понимание, что есть дух, душа и тело, и что самое лучшее — это дух, а тело — это нечто плохое, низменное, оно вечно сбивает нас с толку, всякие соблазны нам подбрасывает, и т. д. Но если бы это было так, то Бог не создал бы человека в теле, а создал бы его бесплотным духом, как ангелов. Он именно в теле создал человека, и тело иногда в трудных для нас духовных ситуациях есть в какой-то степени якорь, который нас удерживает, — простые, телесные, даже грубые факторы, соображения, чувства. Есть такой, на мой взгляд, хороший стих у Евтушенко о «памяти тела».

Но в нас порой такая ночь,

такая в нас порой разруха,

когда не могут нам помочь

ни память сердца, ни рассудка.

 

Уходит блеск живой из глаз.

Движенья, речь — всё помертвело.

Но третья память есть у нас,

и эта память — память тела.

Вот положительная роль нашего тела. Тело как стабилизатор нашей жизни — это и есть та земля, которая поглощает реку.

Ну и, наконец, последний стих этой главы.

17И рассвирепел дракон на жену, и пошёл, чтобы вступить в брань с прочими от семени её, сохраняющими заповеди Божии и имеющими свидетельство Иисуса Христа.

Христос на небесах, и дьяволу недоступен. Церковь как целое тоже, как мы видим, охраняема Богом, и дьявол ничего с ней сделать не может. Но это Церковь как тело Христово в символическом смысле, а отдельные члены Церкви очень даже дьяволу доступны: они просто люди, на них можно кого-то натравить, их можно сбить с толку и т. д. И всё это происходило и раньше, и происходит и теперь. Вот отец Александр Мень – пример того, он от семени Жены (Церкви), с кем дьявол не просто вступил в битву, а убил его в этой битве. Дальше сказано в 13-й главе: действительно, многих святых победят, убьют, т. е. над отдельными представителями Церкви есть у дьявола власть! Есть, но посмотрите 10-й и 11-й стихи:

10…низвержен клеветник братий наших, клеветавший на них пред Богом нашим день и ночь.

11Они победили его кровию Агнца и словом свидетельства своего, и не возлюбили души своей даже до смерти.

Кто победил? Мы в этом отрывке видим войну, которую ведут ангелы с дьяволом, и нам, может быть, кажется, что именно ангелы победили дьявола. Нет, не только, и не столько! Дьявола победили и святые, и Церковь земная. У Церкви есть земная часть, а есть и небесная часть, и в этой небесной войне земная Церковь участвует, просто ведя свою работу на земле, жертвуя собой в первую очередь, через самопожертвование. Это, в первую очередь, наши братья, такие же люди из плоти и крови, как мы, победили дьявола кровью агнца, и без их вклада (кровавого вклада) в эту войну, может быть, одни ангелы небесные и не смогли бы победить. Когда мы читаем в 17-м стихе, что дракон (дьявол) может воевать и побеждать членов Церкви («прочих от семени её»), мы должны понимать, что это победа дьявола только в нашем земном понимании, в нашем материальном слое. Да, они убиты, как отец Александр Мень убит, но в духовном слое это для дьявола поражение, потому что каждая такая кровь мученика, на самом деле, приводит к тому, что Церковь Христова распространяется по земле всё больше и больше. И на примере отца Александра мы это видим: его смерть физическая не только не прекратила распространение его проповедей, а только усилила. Гораздо больше сейчас людей знают о нём, читают его, чем это было при его жизни.

 

 

Лекция 16. Апокалипсис.  23.06.09

 

Мы закончили читать 12-ю главу Откровения Иоанна Богослова (Апокалипсиса), перевалили за геометрическую середину этой Книги и за самое её трудное место. Хотя, конечно, весь Апокалипсис, как вы могли убедиться, очень непрост для понимания, но 12-я глава в этом смысле просто Джомолунгма, она наиболее сложна, поэтому мы и посвятили ей столько времени. Глава 13-я, которую мы начинаем читать, в этом плане просто возвращается к обычному уровню трудности Апокалипсиса. В чём же, собственно, состоит эта трудность? Почему он труден? Это связано с вопросом, почему важен для нас Апокалипсис. Важен он потому, что он открывает нам окно туда, куда обычно для нас окно закрыто, — в мир иной. Единственный способ, каким мы ещё можем узнать о том, что за этим окном находится, — это, пожалуй, рассказы людей, которые пережили клиническую смерть и возвращаются оттуда. Но они туда, в тот мир, вступают всего на один шаг, а если больше, то они просто не возвращаются. А здесь мы видим человека, которому было от Бога дано войти своим духовным зрением в самую сердцевину иного мира. Что он там увидел? Он, в сущности, увидел, как в вечности определяется то, что происходит в нашей жизни во времени: разворот человеческой истории, разворот индивидуальной жизни каждого из нас, судьбы всей Вселенной. Это ему было показано в виде архетипов, т. е. неких как бы стандартных сцен. Когда мы читаем в романе какую-нибудь любовную историю, мы же понимаем, что это написано не для того, чтобы об этих конкретных людях рассказать, значимость того, что рассказано, например, в романе «Анна Каренина», в том, что это всегда происходит, происходило, происходит и будет происходить. Ну, эта история нам понятна, она Толстым написана в словах, которыми мы привыкли оперировать в нашей ежедневной жизни. В Откровении же показываются архетипы того, что совершается на другом уровне значимости. И для этих архетипов, которые от Бога в нашу жизнь изливаются, и слов-то нет в языке человеческом. Наш язык создан для того, чтобы обслуживать наш быт, и поэтому всё, что показано в Откровении, показано в символических образах, и в этом-то и трудность. Мы живём в чрезвычайно словесную эпоху, мы всё привыкли переводить в слова, и по-другому мы уже просто не понимаем. А люди той эпохи, когда было написано Откровение, и тем более эпохи за тысячу, две, три тысячи лет до этого, были людьми в большей степени визуального восприятия мира. Они-то понимали хорошо, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, а мы сейчас это уже несколько подзабыли. Именно в этом, естественном для тех людей, визуальном виде и было явлено содержание, которое Господь нам показал через Иоанна Богослова. Иоанн же не мог это всё нарисовать, как художник, или заснять, как режиссёр кино, или как-то ещё. Сохранить визуальные образы он мог, к сожалению, только переложив их в слова, а это, конечно, несовершенно. Даже когда мы рассказываем знакомому, какую сцену неожиданную мы видели, и то у нас возникают трудности, как это в словах передать, чтобы он тоже это воспринял так же ярко, как и я. Тем более здесь. И поразительно Откровение не тем, что его образы сложны для нас, поразительно, что вообще что-то понятно, что-то можно из него извлечь. Я бы сказал, такой дар был дан Иоанну Богослову, что он сумел своё сложнейшее видение переложить в слова. Мы с чем-то подобным тому языку, который используется здесь, сталкиваемся, когда видим сны. Если сон нам запомнился и мы ощущаем, что сон значимый, мы начинаем думать: в чём же его значимость? Почему он внутри меня всё перевернул? Что мне хотел сказать этот сон? И тогда мы поступаем ровно так, как сейчас, когда читаем Откровение Иоанна Богослова, пытаясь понять, что эти визуальные образы нам хотят сказать.

Теперь давайте прочтём эту главу с начала до конца.

1И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим, а на головах его имена богохульные.

2Зверь, которого я видел, был подобен барсу; ноги у него – как у медведя, а пасть у него – как пасть у льва; и дал ему дракон силу свою и престол свой и великую власть.

3И видел я, что одна из голов его как бы смертельно была ранена, но эта смертельная рана исцелела. И дивилась вся земля, следя за зверем, и поклонились дракону, который дал власть зверю,

4и поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему? и кто может сразиться с ним?

5И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца.

6И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его, и жилище Его, и живущих на небе.

7И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем.

8И поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания мира.

9Кто имеет ухо, да слышит.

10Кто ведёт в плен, тот сам пойдёт в плен; кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом. Здесь терпение и вера святых.

11И увидел я другого зверя, выходящего из земли; он имел два рога, подобные агнчим, и говорил как дракон.

12 Он действует перед ним со всею властью первого зверя и заставляет всю землю и живущих на ней поклоняться первому зверю, у которого смертельная рана исцелела;

13и творит великие знамения, так что и огонь низводит с неба на землю перед людьми.

14И чудесами, которые дано было ему творить перед зверем, он обольщает живущих на земле, говоря живущим на земле, чтобы они сделали образ зверя, который имеет рану от меча и жив.

15И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя и говорил и действовал так, чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя.

16И он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их,

17и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его.

18Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть.

Число шестьсот шестьдесят шесть уже давно нам всем знакомо, оно у всех на зубах навязло, но чтобы добраться до его настоящего смысла, надо разобраться в том, что происходит здесь, в этой главе. Понятно, что образы, которые нам здесь показываются, это образы символические. Понятно, что как нет никакого дракона физического, которого можно пощупать (что бы там ни рисовали китайцы на своих картинах), так же нет и зверя, у которого ноги как у медведя, а пасть как у льва. И второго зверя с двумя рогами, подобными агнчим, нет тоже. Это не что-то физическое, это всё некие образы духовных сущностей. Что же это за образы? Про дракона мы уже говорили, когда читали 12-ю главу. Понятно, что дракон — это, в сущности, дьявол, т. е. ядро всего происходящего зла, дьявол как «сатана» — противоречащий, противостоящий Богу, и в первую очередь, Замыслу Бога о судьбах человечества, который дьявол хочет, елико возможно, пресечь. Вот кто фигурирует под именем дракона. Что же такое этот первый зверь, который выходит? Этот зверь, как мы видим, похож на дракона хотя бы потому, что у этого зверя семь голов и десять рогов, а у дракона в 12-й главе тоже семь голов и десять рогов, значит, мы понимаем, что этот зверь — в каком-то смысле дракон. Второй зверь, который выходит из земли и действует со всей властью первого зверя, тоже похож на них обоих — и на дракона, и на первого зверя, т. е. это такая как бы «нечистая тройка». Если мы говорим о Святой Троице — это Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой, а тут, если можно так сказать, «нечистая тройка» (пользуясь термином из эпохи сталинских процессов). Случайно ли, что её членов тоже три? Думаю, что нет, потому что известно, что дьявол — это обезьяна Бога. Его главное орудие — мимезис, т. е. имитация, уподобление своей деятельности тому, что делает Бог, и эта троичность, которая здесь показана, — такое издевательское воспроизведение троичности Господней.

Что же такое первый член тройки, дракон, или дьявол? Он в тройке чему соответствует? Это как бы антоним того, кем в Святой Троице является Бог Отец. А что такое первый зверь, второй член тройки, который тут играет центральную роль? Это антоним того, кем является в Святой Троице Иисус Христос, т. е. Бога Сына. Что же такое зверь, с чем конкретно его можно сопоставить? Я говорил, что сопоставлять можно в разных символических слоях и что помимо буквального слоя (образов зверей, которые можно нарисовать) есть три символических слоя, в которых можно толковать всю Библию и в особенности Откровение. Есть слой исторический, где Жена, облечённая в солнце, соответствовала Церкви; есть слой психологический, в котором Жена соответствовала нашей душе, её творящей силе; и есть слой третий, вселенский, в котором Жена соответствует растущей духовной Вселенной, рождающей духовной Вселенной. Здесь, в 13-й главе, доминирует исторический слой. Психологический и вселенский слои здесь звучат как бы под сурдинку, как инструменты, которые в оркестре звучат тихо-тихо, и надо прислушаться, чтобы их услышать. Главный инструмент, который здесь звучит, — это слой исторический, и все комментаторы сходятся в том, что в историческом слое первый зверь представляет собой государство (точнее, не само государство, а дух государства). Как видите, дух государства здесь изображён в совершенно отрицательном виде, как творящий дела дьявольские, дела дракона. Когда мы будем читать стих за стихом, я скажу подробнее о том, как нам надо понимать отношение к государству. Но чтобы нас не смущало то, что комментаторы толкуют зверя, происходящего от дьявола, как государство, напомню, что сказано об этом в истории искушения Христа. Там дьявол Ему показывает все царства земные, т. е. все государства, и говорит, что они все отданы ему, он даёт власть над ними, кому хочет, и предложил, кстати, Христу власть над ними, лишь бы Христос согласился дьяволу поклониться. Здесь нам важно, что, по существу, дух государств — это дух дьявольский, вот что означают слова, что дьяволу дана власть над ними.

А второй зверь — что это такое? Про второго зверя здесь сказано немножко по-другому, чем про первого. В образе первого зверя подчёркивается его сила: «кто подобен зверю сему? и кто может сразиться с ним?» В образе второго зверя подчёркивается его хитрость: он соблазняет, обольщает, причём сказано, что именно второму зверю было дано вложить дух в образ первого зверя. То есть второй зверь начиняет первого, «государственного» зверя (духа государства) чем-то, без чего тот не может существовать, его государственная сила без той духовной начинки, которая идёт от второго зверя, просто не будет работать в мире. И большая часть комментаторов сходятся на том, что в историческом слое правильнее всего толковать второго зверя как антихристов дух, который проявляется, в первую очередь, в Церкви. Мы все понимаем, что Церковь, в том виде, как она на земле существует, имеет массу недостатков просто потому, что это некая материальная, земная организация. Так же и каждый из нас, людей, при всём том, что в нас есть образ и подобие Божьи, имеет очень серьёзные недостатки, связанные просто с нашей материальностью, с тем, что мы живём в теле. Вот так же и Церковь. Но это бы полбеды. А здесь-то речь идёт о другом — о том, что дьявол, понимая, что для него Церковь представляет главную опасность (потому что через Церковь осуществляется Замысел Божий о спасении и духовном восхождении человечества), атакует Церковь изнутри. И понятно, что всё это применимо, к сожалению, к каждому из нас тоже. Пусть мы каждый день ходим в церковь, хоть весь лоб обобьём о пол церковный, всё равно мы не защищены от посягательств дьявола на самое главное, что в нас есть, — на сущность нашей души, не защищены от подмены понятий добра и зла в нашей душе. Именно так дьявол действует вообще в человечестве — через подмены, через обман, поэтому дух второго зверя, дух Антихриста, — это дух обмана, дух лукавства.

Это главный смысл этих зверей в историческом слое. Некий аналог этих зверей есть и в нашей душе, в психологическом слое. Об этом мало говорят, об этом мало что написано, хотя, на мой взгляд, это, может быть, как раз самое главное для нас, потому что все исторические события, которые совершаются с властью, с царствами, с государствами, да и с Церковью тоже, — это что-то, за что мы прямой личной ответственности не несём. А если говорить о нашей внутренней жизни, то мы за неё несём прямую личную ответственность, и нам важно понять, кто и как в нашей внутренней жизни, в нашей душе действует.

Как же понять первого зверя, символа государственного духа, как он может действовать в нашей душе? Я скажу как бы в первом приближении: есть люди, которые просто одержимы государственничеством, для которых самое главное — государство, в котором они живут. Они и сами готовы всю жизнь ему отдать, и считают, что для него и другими можно пожертвовать. Пример этого — как сегодня многие относятся к фигуре Сталина. Да, они понимают, они не отрицают, что он уничтожил миллионы людей, но они считают так: что ж, миллионы людей — это плохо, но то, что он укрепил и сохранил государство, — это важнее, это искупает погибшие миллионы. Это определённая позиция самого этого человека, он так смотрит на мир. Откуда же это? Откуда растёт в душах людей государственнический комплекс, стремление, как здесь сказано, поклониться государству и всё ради него отдать? Здесь обрисовано кратко, как это происходит. Как сказано в четвёртом стихе:

4…и поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему? и кто может сразиться с ним?

Чему поклонились? Что их в звере прельстило? Сила. В душе человека, любого из нас, действительно, живёт такое движение души — уважение, почтение к силе, стремление самому быть сильным, а не слабым, некое отношение «снизу вверх» к людям, у которых сила есть, даже просто к физически сильным, а тем более к людям, за которыми стоит сила целого государства. Это живёт в душе человеческой — преклонение перед силой. И мы всю нашу жизнь можем построить (а некоторые люди её так и строят) в попытке эту силу себе стяжать. Её можно, конечно, стяжать в виде власти. Её можно стяжать себе также в виде денег, потому что что дают деньги людям? Они дают силу осуществлять то, что человек хочет. Деньги — это сила, и люди им тоже посвящают свою жизнь. Таким образом, первый зверь может быть и в таком виде — в виде поклонения нашей души разным граням силы. Человек, который подпал под такое влияние, способен просто всю жизнь свою так загубить. Поэтому это для нас так важно.

А что же в психологическом слое может означать второй зверь? В историческом слое это соблазнитель Церкви, кто обманывает, притворяется Христом, а на самом деле Антихрист. Мы, может быть, слово «антихрист» понимаем в современном смысле: тот, кто против Христа (анти- — против). Но в греческом языке, откуда и происходит слово «антихрист», «анти» — не только «против», «анти» — это ещё и «вместо», «за». В этом смысле «анти-что-то» может быть только то, что похоже на это «что-то». Антихристом (по-гречески) может быть только тот, кто «похож на Христа», т. е. обманщик. И как часто в нашей душе действует этот благочестивый самообман, когда нам кажется, что мы творим добро, творим что-то, что Бог должен одобрить, творим даже «ради Бога, ради Христа», — а на самом деле мы себя обманываем, мы творим ровно обратное, но, увы, сами этого не видим. Ведь люди, которые сжигали на кострах инквизиции якобы еретиков, — они же были в полной уверенности, что делают богоугодное дело. Они не кого-то обманывали: дух, живущий в них, в каждой душе отдельной, дух Антихриста, обманывал их самих. Именно об этом духе обмана говорит Христос, когда предупреждает Своих учеников о «закваске фарисейской», т. е. о «духе фарисейском», — и говорит об этом духе, который страшнее всего для учеников, потому что это дух лицемерия. А что такое лицемерие? Это не только обман кого-то, когда мы притворяемся и строим из себя перед другими что-то, чем мы не являемся, чтобы показаться лучше в глазах других. Самое страшное в лицемерии — это обман самого себя: что мы самому себе хотим показаться лучше, чем мы есть на самом деле. Для человека нормально стремиться быть лучше, чем он есть, потому что «быть» — это истина, а «казаться» — это обман. Таким образом, и в психологическом слое второй зверь (дух фарисейства) живёт и действует в душе каждого человека.

Ну и, наконец, в двух словах, поскольку это достаточно сложно, о вселенском слое. Как во вселенском символическом слое можно толковать двух зверей? Как толковать дьявола (дракона) во вселенском слое, я уже говорил: это извечный, древний змий, противник Бога и противник Христа. Он пытается опровергнуть весь предвечный Замысел Бога о нашем мире, который направлен на то, чтобы наш мир соединился с Богом так, как говорится в конце Книги Откровение, где в Новом Иерусалиме обитают люди с Богом вместе, и уже нет между ними того противоречия, которое есть в нашей сегодняшней жизни. Именно чтобы этого соединения не произошло, и работает дьявол всегда (в вечности, если так можно выразиться). Это вечный смысл дракона.

А каков же на этом уровне вечном, вселенском смысл первого зверя, который в истории проявляется как дух государственный? Этот змей здесь выходит из моря, но про того же самого зверя сказано в 11-й главе, в седьмом стихе, что он выходит из бездны. Для евреев, народа не морского, море — символ той самой бездны, «техом», из которой был создан весь мир, той бездны, с которой начинается Книга Бытие: «и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою». Из этой-то бездны вселенской, из которой вся Вселенная возникла, и выходит первый зверь, — вот всё, что я хотел бы об этом сказать, о вселенском смысле.

А что такое во вселенском смысле второй зверь, дух Антихриста? Это дух, который сбивает с правильного направления эволюцию всей Вселенной, сбивает с пути к тому, что Бог о ней задумал, к соединению человека с Богом. Сбить, к сожалению, возможно, потому что развилок на этом пути очень много, и трудно выбрать правильный путь на каждой развилке. Это то, о чём говорит Иоанн Богослов в другой своей книге, в своём Первом послании: о том, что надо, но очень трудно различать духов, — именно из-за того, что Антихрист похож на Христа, и когда он говорит, не так просто понять, что это слова не от Христа, а ровно наоборот. Поэтому велик риск на какой-нибудь развилке вселенского пути эволюции всего мира сбиться с правильного пути на путь, который нам услужливо подсовывает этот дух обмана, дух Антихриста. Вот о трёх символических слоях.

Ну, а буквальный слой, образы — звери, головы, рога, — это всё значимо постольку, поскольку через это строятся все символические смыслы. Но поскольку эта глава очень выразительна именно визуально и поскольку создаётся некий соблазн, что можно разобраться и понять, что такое рога, диадемы, головы, то комментаторов всё время тянет в сторону того, чтобы именно с этим разбираться: что это означает. На самом-то деле, на мой-то взгляд, не так важно, что означает эта конкретика. Самое важное, что нам нужно понять, это то, что «нечистая тройка» действует в истории, в человеческой душе и в эволюции всей Вселенной, и у трёх нечистых, как бы соединённых в одно целое, у каждого своя роль, как у неких инструментов. Я не буду, как делал раньше, использовать сравнение с инструментами в оркестре, а раз уж использую слово «инструмент», сравнил бы с пыточными инструментами в камере пыток, где у каждого инструмента своя роль: у дыбы своя, у каких-нибудь поножей своя, у испанского сапожка своя. Вот так и у этих трёх нечистых. И иллюзорная похожесть этих трёх нечистых на Троицу Святую, конечно, очень сильно сбивала с толку людей. Особенно в эту сторону часто сбивались течения, связанные с гностиками, — чтобы уравнять свет и тьму, Бога и дьявола, духов света и духов тьмы, сказать, что да, во Вселенной существуют и те, и те, они в чём-то похожи друг на друга, и, в принципе, нужно и то, и то.

В этом, может быть, и есть своя правда, но это не наша правда. С этой мысли начинается, например, роман Булгакова «Мастер и Маргарита», его эпиграф: «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Это слова Мефистофеля из «Фауста» Гёте, и, конечно же, Булгаков в своей книге нарисовал и Воланда, и его присных в достаточно симпатичном виде, как тех, кто действительно творит зло, — но творит по отношению к кому? По отношению к злым людям, в итоге получается — творит добро. Ну ладно Булгаков! Мы же и здесь, в Откровении, читаем, что этому зверю дано было делать то, что он делает! От кого дано? Все комментаторы сходятся на одном: от Бога ему дано. Не то что Господь велит ему это делать, но Господь разрешает это делать. Почему разрешает? Это вопрос, который у нас постоянно возникает, вопрос так называемой теодицеи: почему Бог вообще разрешает злу быть в мире, если Он на самом деле добр? Почему, как Церковь говорит, Бог попускает злу быть в мире? Приблизительный церковный ответ на этот вопрос состоит в том, что на самом деле источник того, что зло в мире получило такую волю, стало так вольно действовать, — этот источник, увы, к сожалению, в нас, и он символически описан в самом начале Библии как грехопадение человека. Человек впустил через себя в этот мир дьявола, но не в реальной, исторической человеческой эволюции, потому что мы прекрасно знаем, что и до появления человека на земле существовало действие дьявола в мире (взаимопожирание животных и т. д.), зло было и до человека. Нет, грехопадение произошло в вечности. Вечный человек, называемый Адамом, первый человек, — он впустил через себя дьявола в тот мир, которым он был назначен управлять по-Божьи. И, если можно так выразиться, Господь этот мир лечит от зла, но лечит не хирургически, а терапевтически. Мы, может быть, на это смотрим так: почему, если Бог всемогущ, Ему бы не взять в руки такой «духовный нож» (как хирург берёт скальпель) и всё зло из мира вырезать? Но даже хирург, когда делает операцию, не всегда может всё вырезать, потому что иногда больной находится в таком состоянии, что если всё вырезать, то ничего не останется, и приходится лечить уже терапевтически. Наше нетерпение нас подзуживает, чтобы Бог действовал хирургическим методом, а Бог (у Которого вечность) лечит человечество методами терапевтическими. И зло, которое глубоко переплетено с нашей человеческой сущностью, Он именно не ножом вырезает, а другими средствами, одно из которых, самое действенное, — самопожертвование Бога ради нас, людей, — примерно так же, как если бы врач пожертвовал своей жизнью ради больного. Такое бывает. Такое, хотя редко, но встречается.

Теперь будем читать по отдельным стихам. Здесь есть много тонких моментов.

1И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим, а на головах его имена богохульные.

Если вы возьмёте латинскую Библию (Вульгату), вы увидите там «стал он на песке морском». Кто «он»? Дракон, который в предыдущем стихе (в последнем стихе 12-й главы). В различных вариантах греческого оригинала та же неопределённость: в некоторых – «я стал», в некоторых – «он стал». Так как же правильно? Здесь, может быть, не так важно, в конце концов, кто стал на песке морском, но всё-таки: как правильно? В одних рукописях так, в других рукописях этак. Бывает, что такая ситуация возникает по отношению к чему-то фундаментально важному, и мы находимся в положении, когда не знаем, как толковать, и приходится говорить: можно прочитать так, а можно прочитать этак. Я довольно часто так и говорю, читая что-нибудь сложное.

Итак, вот первый зверь. Как я говорил, он похож своими рогами и головами на дьявола, но обратите внимание: у него столько же голов и столько же рогов, сколько у дракона в третьем стихе 12-й главы, но у дракона диадемы (символы царской власти) на головах (короны, можно сказать), а у этого зверя они на рогах. Случайно ли это? Иоанн Богослов не сам же это придумал, ему этот образ был показан, т. е. в этом может быть какое-то содержание. А может и не быть — мы не можем Господа Бога спросить, почему Он показал Иоанну Богослову вот так. И даже если бы Иоанн Богослов стоял тут перед нами, мы и у него не могли бы спросить, потому что он сказал бы: «Ну мне так было показано». Давайте всё-таки в это вдумаемся. Обращаю внимание вот на что: в первом звере, главное толкование которого — он дух государственной власти (да и дух власти вообще), главное — его сила. А что символ силы? Символ силы — именно рог. Многие понятия имеют Божью интерпретацию или дьявольскую интерпретацию, и «рог» может интерпретироваться как дьявольский рог, рог силы, рог, которым можно забодать. А когда мы видим описание Иисуса Христа в виде Агнца в пятой главе в шестом стихе: «Агнец как бы закланный, имеющий семь рогов и семь очей», – то у Агнца тоже есть пусть не десять, а семь рогов, но тоже есть рога. Как же так? А дело в том, что «рог» имеет и второй смысл, рог — не только символ силы, рог — это и символ спасения. В Храме Иерусалимском, в скинии, а до этого ещё в доизраильскую эпоху в жертвенниках языческих были такие рога у жертвенника, такие острые углы. И человек, который убил, допустим, кого-нибудь случайно, то если он прибежал к жертвеннику и схватился за этот рог, то он спасён, потому что родственники убитого не могут уже его убить, и пока он за этот рог держится, — он живёт. И в Средние века был обычай прибегать в церковь и в церкви находить спасение, потому что твой враг не мог в церкви тебя убить (как правило, хотя, конечно, многие этим пренебрегали). Рог как символ спасения — это рог на голове у Агнца. Рога как символ силы уничтожающей, убивающей, — это рога, которые здесь на голове у зверя, и понятно, почему диадемы именно на них. Потому что если у дьявола, дракона сила — это только одна из его способностей, а другая — это способность обманывать, лгать (Сам Христос говорит про дьявола, что он отец лжи), и ещё много всяких свойств есть у дьявола, — то у этого зверя главная его сущность — это сила, способность бодаться, поэтому власть дана именно его рогам и поэтому именно на рогах у него диадемы. Из истории мы знаем, что есть власть, которая получается по наследству: царь — наследник предыдущего царя. А есть власть, которую человек сам себе силой добыл (Наполеон какой-нибудь, много таких примеров в истории, не счесть). Примеры реализации в истории архетипа такого зверя, у которого именно на роге корона, — это Наполеон и все подобные ему захватчики царской власти. Здесь зверь нарисован, дан его визуальный образ, но надо понимать, что зверь — это дух (как и дракон, как и второй зверь), он живёт в невидимом нам мире, это тёмный, нечистый дух, который действует и в истории, и в душах человеческих, и т. д. А тот образ, в котором он явлен Иоанну в видении, — чисто символический образ. Но хотя он невидим, мы прочли в конце этой главы, что второй зверь говорит живущим на земле, чтобы они сделали образ этого первого зверя. И этот образ первого зверя становится идолом, т. е. чем-то, что уже можно пощупать. Это не только статуя какого-нибудь языческого бога — это осязаемый образ первого зверя, который в нашем мире реально существует, который мы видим: реальное государство и другие носители власти (отдельные люди, людские коллективы — всё то, в чём действует дух первого зверя, дух поклонения силе, дух поклонения власти). Таким образом, именно в этом образе мы видим что-то, что в нашем мире воплощено и что можно увидеть и пощупать.

Здесь сказано: «на головах его имена богохульные». Головы (семь голов) были не только у этого зверя. Они были и у дракона тоже. Что такое головы дракона? Нам это лучше всего ощутить на себе самих. И в нас, увы, надо признать, живёт дух зла. И в нас эти головы — это наши грехи, причём даже не сами грехи, которые мы совершали. Нет, этот дракон невидимый, это невидимые движения нашей души, нами самими даже часто неосознаваемые, которые нас подвигают, толкают к совершению тех или иных грехов. Эти движения нашей души очень разнообразны. Среди наших грехов есть как бы стандартные (властолюбие, сластолюбие, златолюбие и т. д.)— это как бы разные головы дракона, живущего в человеческих душах. А что такое головы первого зверя, который символизирует власть (в первую очередь государственную)? С древности эти головы толкуются как носители власти, и их пытаются привязать к конкретным царям: то к царям римской эпохи, то к царям последующих эпох, то к царям предыдущих эпох. Я говорю о царях предыдущих эпох, потому что этот зверь в Библии не впервые появляется. Он появлялся ещё в Книге Даниила: примерно такой же зверь, даже несколько зверей, и там напрямую сказано, что именно царство и цари символизируются этим зверем. И вот так пытаются рассчитать: первая голова — это Нерон, вторая голова — это какой-нибудь Отон, Вителлий — все эти ужасные римские императоры. Я не хочу сказать, что это не так. Вполне возможно, что это так и что такая интерпретация этих голов в истории тоже имеет место, но важнее то, что это же вечный символ, а реализуется дух власти, поклонения власти через конкретных людей в истории, и эти-то люди и есть эти головы. И в истории нашей страны, особенно в том, что у нас на памяти в советскую эпоху, можно перечислить, через каких конкретных людей реализовывался дьявольский дух власти, особенно ярко – в эпоху революции и Гражданской войны. Так что эти головы здесь упрощённо можно назвать царями, но это не какие-то конкретные цари, а такие, какие были, есть и будут.

2 Зверь, которого я видел, был подобен барсу; ноги у неге – как у медведя, а пасть у него – как пасть у льва; и дал ему дракон силу свою и престол свой и великую власть.

Эти звери — медведь, барс, т. е  леопард, а может быть, рысь (евреи того времени не различали — гепард, леопард, пантера, рысь, для них все они были как один зверь, который здесь назван барсом) – описаны похожим образом в Книге Даниила: выходящие из моря четыре зверя, и это четыре царства, четыре государства. А здесь зверь — это не какое-то конкретное царство, это символ государственной власти вообще, поэтому разные у Даниила звери слиты здесь в единого зверя.

Здесь сказано «дал дракон», мы это слово «дал» встречаем дальше, и в пятом стихе: «И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно», и в седьмом стихе: «дано было ему вести войну со святыми». и в 15-м стихе: «дано ему было вложить дух в образ зверя». И у нас возникает впечатление, что всё это дано одним и тем же — тем первым драконом, который дал власть зверю. Это не совсем так, это «дано» надо различать. В том-то и сложность, что в действиях зла на земле часть происходит от дьявола (от дракона), и дьявол, конечно, хотел бы, чтобы эта власть зла на земле была вечной и полной. Но другая часть действия зла на земле, увы, попущена Богом, но то, что попущено Богом, — попущено в меру и до времени. Слово «в меру» ключевое, оно подсказывает, как нам надо относиться к государственной власти, и Сам Христос обозначил это отношение словами «кесарю — кесарево, а Богу — Богово». Мы можем спросить, читая это: но ведь кесарь — носитель власти дракона, это же дьявольское начало! Что же получается — отдавать дьяволу дьявольское, а Богу Богово? Что-то тут не так! Ответ таков: Господь попускает существование государственной власти, как и многому другому Он разрешает существовать на земле, как Он нам самим разрешает существовать на земле, хотя каждый из нас, вероятно, в своей жизни многое такое творил, за что, если нас судить, как говорится, по всей строгости, то надо казнить. Но нам Господь разрешает жить, и государству Господь разрешает жить, потому что государство… в нём же не одно плохое, оно ещё и ограничивает то зло, которое живёт в душе каждого отдельного человека. Например, ограничивает анархию, не даёт человеку убивать другого человека просто по своему желанию. Играет определённую организующую роль в нашей хозяйственной жизни и т. д. У него есть положительные функции, но все эти положительные функции — технические, материальные. А государство неизменно, помимо своих технических функций, переходит меру и вторгается в духовную сферу, как это ярко было видно в нашей советской действительности, когда государство вторгалось в то, во что мы должны верить и во что не должны верить, указывало, как мы должны понимать мир и себя в мире и как не должны. Слова Христа «кесарю кесарево, а Богу Богово» и означают, что надо следить за тем, чтобы государство эту свою меру не переходило. У Пушкина есть стихотворение с сюжетом из греческой истории, примерно из тех времён, когда было написано Откровение: как замечательный художник нарисовал картину, а сапожник на неё смотрит и говорит: что-то у тебя не то — сапоги нарисованы неправильно. Художник тут же, ни слова не говоря, всё поправил. А дальше сапожник, возгордившись, что художник его послушал, говорит: так, а вот тут ещё... и эта грудь – не слишком ли нага? Но тут художник говорит ему строго: «Суди, дружок, не выше сапога!»

А.С. Пушкин. Сапожник

Картину раз высматривал сапожник

И в обуви ошибку указал;

Взяв тотчас кисть, исправился художник.

Вот, подбочась, сапожник продолжал:

«Мне кажется, лицо немного криво…

А эта грудь не слишком ли нага?»…

Тут Апеллес прервал нетерпеливо:

«Суди, дружок, не свыше сапога!»

Это и государству адресовано: суди не выше сапога… А государство всё время, вместо того чтобы судить о сапогах нашей человеческой жизни, начинает судить о лице, о том, что это лицо выражает правильно или неправильно.

Это в двух словах о том, почему Бог терпит эту вроде бы дьявольскую государственную власть и как Он заповедал нам к ней относиться словами Христа. Конечно же, и слова Павла нам хорошо известны: носителю государственной власти не зря дан меч — он ему дан для того, чтобы бороться со злом. И это действительно так: такое зло, как маньяки-убийцы. Ведь органы государственной власти их ищут, иногда не очень эффективно, но всё-таки находят. А из нас бы никто в отдельности их не нашёл, потому что они хитрые и хорошо маскируются. Вот один из примеров того, для чего существует государство. Поэтому здесь очень тонкая грань между тем, что допустимо, что Господь попускает государственной власти, а что Господь ей не попускает. В этом разница между «дано от Бога» и «дано от дьявола» (дракона). От дьявола дано стремление полностью завладеть всем — и телом человека, и душой его до самых потрохов, и навсегда отнять человека у Бога.

3И видел я, что одна из голов его как бы смертельно была ранена, но эта смертельная рана исцелела. И дивилась вся земля, следя за зверем, и поклонились дракону, который дал власть зверю.

Иногда исцелённая рана на одной из голов толкуется как связанная с Нероном. Была легенда, что кесаря Нерона убили, но он якобы всё-таки уцелел и потом вернулся (это был так называемый лже-Нерон, примерно так, как у нас Пугачёв выдавал себя за Петра третьего). Важно здесь другое: в этой как бы убитой голове зверь, опять же, издевательски пародирует Агнца (Христа), потому что Агнец — «как бы закланный», т. е. как бы убитый, под этим имеется в виду распятие Христа на кресте. Христос на кресте погиб и воскрес, и здесь этот тоже как бы погиб, смертельно раненный, и как бы воскрес. Одна только разница. Обратите внимание на эту тонкую разницу: у Агнца одна голова, а здесь голов семь, как в сказках, сколько голов ни отрубай змею-горынычу — вырастают новые. Точно так же сколько голов ни отрубай злу — вырастают новые, поэтому то, что голова якобы смертельно ранена, — это издевательство и пародия, потому что на месте этой головы вырастет новая. Об этом говорится в 10-м стихе: «кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом». Это актуальное предупреждение, потому что у людей, которые со злом (с драконом) борются, всегда возникает соблазн, искушение: голову зла взять, да и мечом отрубить! Это не помогает, потому что на месте отсечённой головы опять вырастает новая.

Маленькое замечание. Нас, может быть, удивляет картина, что «дивилась вся земля, следя за зверем» — как будто бы стоят люди и головы поворачивают, следя за зверем, что он делает. Это неправильный перевод. По-гречески сказано так: «Дивилась вся земля вслед за зверем», а «вслед за зверем» означает не просто «голову поворотят за ним и смотрят», а означает, что они идут за зверем, следуют за ним. Напоминаю, что зверь этот — носитель власти. Взять хотя бы историю нашей страны: она ярко являет, как люди, соблазнённые им, говорят: «кто подобен зверю сему? и кто может сразиться с ним?», –  и следуют за носителем власти, вслед на ним. Знаете, и меня, и многих людей, которые гораздо лучше знают историю, поражало то, как большевикам (такой небольшой горстке людей) удалось повести за собой всю страну. Многие говорили, что ключевой момент в том, что большевики показали силу, они показали: мы хотя и маленькая горстка людей, но мы сильные, мы жестокие, мы ни за чем не постоим, ни с чем не посчитаемся. И массу крестьян, которым, по идее, должна была быть гораздо ближе партия эсеров (которые себя позиционировали именно как защитники интересов крестьян), именно это побудило следовать за большевиками — именно это одурманивающее влияние силы, и они последовали за силой. Вот такая история...

 

Лекция 17. Апокалипсис. 30.06.09

 

В 13-й главе Откровения Иоанна Богослова, которую мы в прошлый раз начали читать, говорится о двух зверях, которые, конечно же, символические звери, точно так же как дракон, с которым они являются частью некоего единого дьявольского целого. Этот дракон, возникший в предыдущей главе, тоже является символическим, это не какое-то материальное физическое существо, и эти звери с семью головами, десятью рогами или, как второй зверь, с двумя агничьими рогами. Это символы. Мы будем говорить дальше, какова реализация этих символов в конкретных, осязаемых, к сожалению, видимых вещах в нашей обыденной жизни. В прошлый раз я говорил о том, что первый зверь, в котором как-то сочетаются барс, медведь, лев, у которого семь голов и десять рогов, имеет прототипы в пророческих книгах, в особенности в Книге Даниила. Там, в Книге Даниила, он, правда, распался на отдельных зверей, не соединённых вместе, там раздельно четыре разных зверя, но важно, что там напрямую говорится, что эти четыре зверя — это царства, государства, державы. И этот зверь здесь, конечно же, тоже символизирует собой государство, державу, но не какую-то конкретную, а как тип (архетип, выражаясь уж совсем точно), или, если угодно, духовную сущность государства. Конечно, государство — это такая вещь, которую очень многие любят, ценят выше всего, выше даже, чем жизнь отдельного человека, поэтому то, что государство причастно в духовном плане дьяволу, дракону, — это очень трудная и даже неприемлемая мысль для многих людей. Во все времена были люди, которые государственные интересы ставят выше всего остального, которые, проще сказать, государству просто поклоняются, как будто бы оно Бог. И в этой главе как раз об этом идёт речь — о поклонении этому зверю и откуда оно берётся. В прошлый раз я говорил, что это поклонение происходит от действия того самого духа, который символизируется этим зверем, духа, который намеренно стремится отвратить людей от поклонения Богу и в их головы заложить поклонение чему угодно, не важно чему, лишь бы только не Богу. А если их удаётся настроить поклоняться государству — так это ещё лучше, потому что такое «поклоняемое государство» есть просто некая маска, за которой кроется дьявольская сущность. Я напоминал в прошлый раз историю искушения Иисуса Христа, которая описана в Евангелии. Там дьявол сам говорит о государствах: все они даны мне, кому хочу, тому даю их. Такая мысль. Конечно, очень неприятная, потому что и мы все живём, и наши предки до Бог весть какого колена жили внутри государственных структур, и очень неприятно, конечно, сознавать, что за этими структурами стоит нечто такое, как здесь описано: зверь, дракон... Но христианство — это вещь, в первую очередь, трезвая. Она никакого сентиментального взгляда на мир и розовых очков не признаёт. Христианин обязан смотреть на мир такой, каков он есть, со всеми его и хорошими, конечно, но и со всеми его тёмными дьявольскими чертами. Конечно, роль государства в нашей жизни сложнее, это не просто что-то ужасное, что дьявол всадил в нашу жизнь, и нам бы от этого поскорее избавиться. Всё гораздо сложнее, и когда будем читать, будем об этом говорить.

В прошлый раз мы дочитали до четвёртого-пятого стиха, теперь начнём с пятого стиха. Сказано про первого зверя, который есть духовная сущность государства:

5И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца.

6И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его, и жилище Его, и живущих на небе.

И гордость, и богохульство — это нас, конечно, совершенно не удивляет, потому что характерная черта всего того, что исходит от дьявола, — гордыня, замкнутость на самом себе, на своём «я», превозношение его, ощущение своего «я» как самого великого, самого драгоценного, что только существует. И все государства, какие только ни были, страдали этой манией величия, — и тоталитарные, и демократические, какие угодно. В этом плане, скажем, сталинский Советский Союз от вполне демократической Америки времён Рузвельта совершенно не отличается. Им всем присуща эта гордыня, эта мания величия: я, государство, есть самое главное.

Здесь упомянуто, что «дана ему власть действовать сорок два месяца». Это уже упоминалось это в 11-й главе. Там так сказано про двух свидетелей, которые будут убиты, и про храм, который надо измерить, но внешний двор его не надо измерять:

2ибо он дан язычникам: они будут попирать святый город сорок два месяца.

3 И дам двум свидетелям Моим, и они будут пророчествовать тысячу двести шестьдесят дней, будучи облечены во вретище,

7 ...зверь, выходящий из бездны, сразится с ними, и победит их, и убьёт их.

1260 дней — это ровно те же самые сорок два месяца, и это, по-видимому, пророчество о том, что в 13-й главе уже явлено Иоанну как реализуемое, реально происходящее действие зверя. Что такое сорок два месяца? Это, опять же, цифры, которые не надо сопоставлять с какими-то временными отрезками. Некоторые, например, говорили так: тысяча двести шестьдесят дней — это сорок два месяца, но, поскольку сказано, что у Бога тысяча лет как один день, то, наверно, это тысяча двести шестьдесят лет. Во-первых, мы не находим ничего такого, чему бы эти тысяча двести шестьдесят лет конкретно соответствовали в прошедшей истории, а во-вторых, Сам Христос сказал: «Не ваше дело знать времена и сроки». Поэтому подсчёт, сколько это конкретно (неважно даже чего — дней или лет), — это, в общем, не наше дело. Я говорил, что цифра сорок два, или тысяча двести шестьдесят дней, или три с половиной года (что одно и то же) встречаются очень часто в Библии вообще, а в Откровении особенно, и эти три с половиной — это половина семёрки, а семёрка — священное число, такое ощущение, что везде, где мы встречаем половину семерки, — это время борьбы, битвы, испытаний, трагедий — не время покоя, а наоборот, время страстей. И это символизируется цифрой «три с половиной». И здесь — время войны, как сказано в седьмом стихе сегодняшней главы:

7 И дано было ему вести войну со святыми и победить их.

Сорок два как бы месяца и победа над святыми — это то, что дано как пророчество в 11-й главе: свидетелей этот зверь убьёт. Всему этому можно искать какие-то аналоги, происходившие в истории. На самом деле, мне кажется, совершенно не в этом суть. Попытка найти однозначное соответствие Откровения в истории (это такой-то царь, допустим, Нерон, а это — такое-то событие, допустим, крушение Римской империи), мне кажется, умаляет значение Книги Откровение, потому что она нам показывает не что-то конкретно, а архетип, закон. Этот закон – как «дважды два — четыре»: «два яблока и два яблока — четыре яблока», но точно так же «две планеты и две планеты» или «две галактики и две галактики» — это тоже четыре— это и есть архетип: два плюс два равно четыре. Вот такие архетипы нам и показывает эта Книга, а уж к чему они конкретно применяются в человеческой истории — это вопрос помельче.

Главное и неожиданное, я бы сказал, в том, что мы читаем, — то, для чего зверь отверз свои уста, «говорящие гордо и богохульно». Тут сказано: «для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его, и жилище Его, и живущих на небе». Мы действительно наблюдаем такое в истории, и не один раз, а раз от разу, постоянно, государство почему-то, необъяснимо с логической точки зрения, всегда враждует с Церковью, всегда враждует со святыми. Мы находим это с самых ранних времён существования государства, скажем, когда египетский фараон враждовал с ещё не родившейся ветхозаветной Церковью — народом Израильским, выходящим из Египта. В истории народа Израиля мы вспоминаем, например, историю, как царь Ахав враждовал с пророком Илиёй. Во времена, когда была написана Книга Откровение, была острейшая вражда между властью Римской империи и христианами, причём удивительная, потому что, в принципе, Римской империи на религию было в глубокой степени наплевать. Римская империя заботилась только об одном – о политической власти, о порядке в империи, чтобы в империи было понятно, кто хозяин. Все религии, а они были очень разнообразные на огромной территории, Римская империя терпела, но только христианство почему-то — нет. Почему? Потому что христианство (в отличие от всех других религий, которые принимали власть императора как нечто божественное), как достойный наследник еврейского благочестия, говорило: нет, Бог один, и принять то, что говорят о себе императоры, какое-нибудь «я, божественный Домициан», — это невозможно, мы этого не признаём. Конечно, таким образом христианство противопоставляло себя духовной дьявольской сущности, лежащей в основе государства. Ведь мы прочли в четвёртом стихе, что люди поклонились первому зверю, и зверь хочет, чтобы ему поклонялись, а дальше прочтём про второго зверя: каким образом он делает так, что поклоняются первому зверю. Для государства очень важно, чтобы именно оно было конечной инстанцией, чтобы никто не мог сказать: нет, император, генсек, президент — это, конечно, в каком-то смысле первое лицо, а Бог всё-таки выше, всё-таки мы Бога спросим, а не генсека. Вот этого государство не может допустить, поэтому оно и воюет с Церковью. Я уж не говорю о временах Римской империи, скажу о нашем времени, о Гитлере. Ну кто, собственно, «тянул за язык» Гитлера, чтобы враждовать и с католицизмом, и с протестантизмом, которые были очень укоренены в Германии. Казалось бы, трезвая политика была бы: поставить их себе на службу, найти с ними общий язык. Но нет: тут либо фюрер, либо Римский папа, третьего не дано. А в нашей стране, когда случилась Великая Отечественная война, Сталин просто схватился за Церковь как за некое орудие, с помощью которого можно эту войну выиграть, дополнительное орудие, которое укрепляет единство воюющего советского народа. Но возникает вопрос: хорошо, а до этого? а после этого, во времена Хрущёва? Почему можно было в 43-м году с Церковью помириться, а нельзя было это сделать в 23-м году или в 63-м? Мы этому удивляемся, потому что это не рационально: с точки зрения государства Церковь как раз должна была восприниматься как мощнейшее орудие, которое может ему помочь овладеть умами людей. Ан нет, мы встречаем постоянно эту с виду беспричинную вражду со стороны государства по отношению к Церкви. Конечно, читая Книгу Откровение, мы понимаем, откуда это: дьявольское начало, живущее внутри государства, не может терпеть, терпит-терпит, а потом срывается и начинает нападать на Божественное начало, которое живёт в Церкви. Мы, конечно, понимаем, что и в государстве не одно дьявольское начало, мы об этом будем говорить, и что в Церкви не одно Божественное начало, но всё-таки долго они сосуществовать не могут. Государство не может долго терпеть у себя Церковь как независимую владычицу душ и умов. Вот какой архетип, мне кажется, стоит за словами, что зверь отверз свои уста для хулы на Бога.

7И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем.

Обратите внимание: опять «дано». В пятом стихе было сказано: «даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно», – и тут два раза повторено: «дано ему было». Я говорил в прошлый раз: кто же дал-то? Мы, конечно, можем прочесть это так, как будто дракон, который как бы вызвал к жизни зверя, его, если так можно выразиться, хозяин, ему и дал эту власть. Это в какой-то мере, конечно, верно: дьявольская сила, присутствующая в звере, от дьявола и происходит, но, с другой стороны, при всей мощи действия дьявола в мире всё-таки в этом мире и Бог действует тоже. Я должен сказать, что, по моему впечатлению, в этом слове «дано» (особенно когда оно по-гречески звучит) имеется в виду, что ему всё-таки дана эта воля от Бога, Богом позволено, или, как говорят на церковном языке, попущено. В прошлый раз мы говорили: как странно, что Бог разрешает все действия дьявола в мире. Я этот вопрос не хочу снимать, не хочу делать вид, что его можно как-то разрешить. Этот вопрос мучает человечество столько, сколько оно существует и верит в Бога. И в Библии, в Книге Иова, этот вопрос поставлен в ярчайшей, острейшей форме. И поставлен, между прочим, так, что какого-то очевидного ответа нет, мы не можем сказать: «А, ну теперь всё понятно, почему Бог разрешает!» Такого ответа там нет. Но мы к этой теме подойдём более глубоко в 14-й главе и увидим, что всё ужасное, что творится на земле, что зверь делает на земле, — это всё творится для чего-то, и, в каком-то смысле, все муки, страдания, войны и убийства, они (как это ни странным может показаться) к чему-то землю готовят, земля созревает. Я не хочу забегать вперёд, потому что об этом мы будем говорить детально в следующей главе. Конечно, нам в каком-то смысле не легче от того, что от Освенцима или от атомных бомбардировок земля созревает. Но всё-таки надо понять, что это означает, в каком смысле «созревает». Что это за Замысел Божий, в котором всё это предусмотрено? Остроту этого вопроса ни в коем случае не нужно сглаживать. В том-то и дело, что пути Божьи в мире нам непонятны, иногда мы просто возмущаемся ими. Это естественный порыв человеческого сердца. Возмущаемся потому, что не понимаем. Я уж не говорю о судьбах государств, но если говорить о путях Бога в нашей личной жизни, когда мы что-нибудь или кого-нибудь теряем — не ко времени, раньше времени, когда кто-нибудь погибает, кому, казалось бы, жить и жить, — мы, верующие люди, возмущаемся, по крайней мере, никак не можем это принять: ну почему Бог так рассудил? Мы этого секрета не знаем, и если бы Господь хотел нам его открыть, Он бы нам его открыл. Мне кажется, мы не знаем, а только можем догадываться, потому что так и должно быть, что нужно догадываться, и моя догадка такова: это для того, чтобы наше сердце кричало к Богу со всей данной ему энергией. Такое описано в Книге Иова, так бывает, только когда произошло что-то, не вмещаемое нашим разумом. Допустим, шлифовальщик алмазов шлифует алмаз, и алмазу, наверное, неприятно, когда по нему проходят шлифовальным кругом, если бы алмаз мог чувствовать, он, наверно, кричал бы: перестань, мне больно. Вот и мы, наверное, как-то так. Хотя эта проблема сложнее...

Но давайте всё-таки вернёмся к чтению. Это слово «дано» три раза повторено не просто так, а чтобы мы над ним задумались: а как это «дано»? почему Бог дал это? Здесь сказано: «дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем». Это разные слова, которые обозначают одно и то же: людские коллективы. И обратите внимание: власть дьяволу дана над людскими коллективами, и из этого следует, что над отдельным человеком ему власть не дана (по крайней мере, именно этому зверю), отдельный человек более защищён от дьявольского воздействия, чем человеческие коллективы. Мы прекрасно знаем и по опыту своей собственной жизни, и по истории, что, хотя, конечно, есть люди, одержимые дьяволом, но всё-таки это уникумы в человеческой среде. А государство, одержимое дьяволом, – это типичное явление. Мы, когда смотрим, скажем, на сегодняшнюю политику такой замечательной в своём роде страны, как Соединённые Штаты Америки, тоже удивляемся (и весь мир удивляется), как можно так действовать себе во вред, будто эта страна одержима каким-то бесом. Эта одержимость более характерна именно для людских коллективов, а не для отдельных людей. Можно открыть сейчас любую газету или в Интернет выйти и найти массу примеров, как нормальный человек, здравомыслящий, хороший, верующий, попал в какой-то коллектив, какую-то группу (их называют сектами, но не в этом дело: просто в группу), и как же легко этот человек все свои качества теряет и оказывается порабощённым тёмным духом, действующим в такой группе. Это то, о чём здесь сказано, это как закон: через зверя дьяволу дана гораздо большая власть над человеческими группами, малыми и большими, чем над отдельной человеческой душой. Почему так? Мне кажется, вот почему. Мы в самом начале Библии читаем о том, что человек — отдельный. Одна взятая отдельно человеческая душа создана по образу и подобию Божию, но мы нигде не читаем, чтобы группа, род (даже такой замечательный, как род Иакова), а тем более целые народы — чтобы они были созданы по образу и подобию Божию. Если в них и есть образ и подобие Божьи, то они — в отдельных людях, и если оказывается, что эту группу ведёт именно такой замечательный человек (как Моисей), в котором образ и подобие Божьи говорят громко, тогда вся группа тоже идёт, в целом, Божьими путями. Хотя, как показывает нам Пятикнижие Моисеево, она идти-то идёт, но даже под водительством Моисея то и дело сбивается. Именно потому и сбивается, что в этой группе как в целом нет и быть не может того действия Бога, какое есть в отдельном человеке Моисее. Группы людей, коллективы, государства, роды по образу и подобию Божию не созданы. Можно спросить: а что же они такое тогда? На мой взгляд, ответ простой, но в каком-то смысле двойственный. Возьмём государство, хотя это относится к любым человеческим коллективам: это своего рода машина. Государство — машина, которую люди сами непроизвольно создали для решения практических вопросов своей жизни. Ну вот, например, возникновение самых первых городов-государств в Шумере примерно за пять тысяч лет до наших дней. По всей видимости, это было вызвано совершенно практическими проблемами: население росло, хозяйство в той форме, в которой оно велось раньше, уже не могло прокормить население, для решения этой проблемы открыли ирригацию, надо было рыть каналы, это давало гораздо больше урожая, но чтобы рыть каналы, надо было людей организовывать, как-то координировать действия огромных групп людей (чего до этого не было), — и возникла машина, которая могла эти задачи решать. Много машин тогда возникло, письменность, например, которая возникла для решения именно этих задач, а совсем не для того, чтобы Библию написать. И ничего плохого в этом нет. Мы прекрасно знаем, что наше государство Российское, какое бы оно ни было у нас, нашу жизнь обеспечивает, и без него было бы гораздо хуже. Оно организует всё, и если представить себе, что оно вдруг перестало бы функционировать, то завтра мы пришли бы за хлебом, а его бы не оказалось. Собственно, в Гражданскую войну примерно это и произошло, и так всегда бывает в эпоху безвластия. Как машина, государство вполне оправдано. Но, к сожалению, эта машина имеет такое свойство, что в эту машину может вселяться дух. Это не просто машина. Это как если бы мы сели в автомобиль, едем, пытаемся им рулить, и этот автомобиль едет-едет, а потом его одолела какая-то злоба, и он начинает атаковать соседние автомобили. Вот примерно так живёт государство, и другие человеческие группы тоже. Мы ещё к этому вопросу подойдём по мере продвижения по тексту ко второму зверю.

8И поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания мира.

Возникает ощущение, когда мы это читаем, что поклонится зверю большинство живущих на земле, хотя тут есть оговорка: «которых имена не написаны в книге жизни». Мы прочли в седьмой главе Откровения, что это за люди, имена которых написаны в книге жизни: это мученики, люди, прожившие жертвенную жизнь, сто сорок четыре тысячи тех, «которые убелили одежды свои Кровию Агнца». Они жизнью своей или чем-то другим пожертвовали ради Бога. И такое ощущение возникает, что это меньшинство. Ну, меньшинство или большинство арифметически, я не берусь судить. В Библии очень трудно считать, она не предназначена для того, чтобы к ней применять арифметику. Но хочу обратить внимание на другой момент. Возникает такое впечатление, что имена тех, которые спасутся, уже заранее написаны в книге жизни, что заранее известно, предопределено Богом, кто спасётся, а остальные не спасутся. И такая доктрина действительно есть — доктрина предопределения, её обычно связывают с именем Жана Кальвина, с которым связано целое течение в протестантстве — кальвинизм. Эта доктрина примерно так на это и смотрит: кто спасётся — у Бога предопределено от века, и что бы мы там ни делали, нам этого не изменить. Возможность такого прочтения ещё усугубляется тем, что у нас в русском переводе Агнец «заклан от создания мира», а греческий текст таков, что его можно прочесть и иначе: «которых имена написаны в книге жизни от создания мира» — и это уже предельная степень предопределения. Мы поговорим о книге жизни, когда мы дойдём до 19-й главы, где уже предметно рассказывается о последнем этапе Страшного Суда, когда определяется, кто будет спасён, а кто, увы, спасён не будет. Тогда мы будем об этом говорить детально, но обращаю внимание, что уже здесь возникает эта проблема: зависит ли спасение от человека или нет, и если да, то в какой мере, и что мы должны сделать для этого. Если прочесть в духе предопределения, то: ну, поклонятся живущие на земле зверю, как бы «духу государства», — ну, что ж поделать? Так Господь устроил наш мир, у Него всё написано заранее. Так в чём их вина, если они и поклонились? И такое ощущение, что наказание, которое их ждёт, это наказание незаслуженное, потому что, по нашим понятиям, человеку можно вменять только то, что он делает добровольно. А если за него это определено (да ещё Сам Господь определил), то несправедливо вроде получается наказывать его низвержением, как сказано в конце Книги, в озеро огненное! На самом деле, конечно, всё не так. Такое прочтение в духе предопределения просто неверно. Мы дальше увидим, что для автора, Иоанна Богослова, несомненно, что поклоняться зверю или не поклоняться — это выбор каждого человека. Приведу пример из нашей жизни. В эпоху, когда я рос, даже в голову не приходило, что можно не пойти на какое-нибудь комсомольское собрание или на политинформацию. Это была вещь обязательная, мы это так понимали. Но стояло ли за этим поклонение государству, которое заставляло нас это делать? У кого-то — да, а у кого-то — нет. Кому-то эта система чрезвычайно нравилась. В ком-то она вызывала отвращение. Я просто вам приведу пример из собственной биографии. Мы с моими друзьями посмотрели фильм «Укрощение огня» (о Королёве, о создании космических ракет), когда он вышел, это год 1974-1975-й. И вот, один из моих товарищей просто всем этим прельстился, так ему это понравилось: вот человек, которого поддерживает государство, и он всё может! У него свой самолёт, он его гоняет, куда хочет! Хочет — звонит в Крымский обком: «Дайте Крымский обком!» Кстати, дальнейшая биография соответствующим образом и развивалась у этого моего товарища. Во мне, откровенно говоря, это зрелище вызвало, скорее, отвращение: такая беззастенчивая реклама того, что когда на твоей стороне государство, то тебе всё можно. Эта проблема, которая чрезвычайно актуальна и сегодня в нашей стране. Ещё более актуальна, наверное, чем тогда, в 74-м году, да и везде и всегда она актуальна. Так вот, разные люди по-разному это воспринимают. Это в нашей воле — поклониться зрелищу человека, который летает своим самолётом и звонит в Крымский обком, или сказать, что это противно, когда человек так себя ведёт. Это наш выбор. Так думает и автор Откровения: он понимает, что поклоняться или не поклоняться — люди могут выбирать.

9Кто имеет ухо, да слышит.

Это выражение всегда употребляется, когда хотят сказать, что этот фрагмент текста можно понять примитивно, на поверхности, неправильно, а надо вдуматься, вгрызться глубоко, чтобы понять правильно.

10Кто ведёт в плен, тот сам пойдёт в плен; кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом. Здесь терпение и вера святых.

Я начну с прочтения, которое считаю неправильным, против которого и предостерегает автор в предыдущем стихе, причём оно не то что неправильное принципиально, оно в каком-то смысле правильное, только оно поверхностное, оно примерно как если прочесть «Мастера и Маргариту» как рассказ о жизни двух несчастных любовников. И всей той глубины, которая за этим, и к чему тут тогда приплетена история о жизни Иешуа Га-Ноцри, мы просто не поймём, хотя, конечно, там есть линия любовная. Вот так и здесь: если мы прочтём это на поверхности, будет такое ощущение, что это зверь (руками людей, конечно) ведёт борьбу со святыми. Но ведь те, которые борются, преследуют Церковь, — ведь это же конкретные люди. Возьмите историю нашей страны: священников арестовывали, священников предавали, расстреливали, да и не только священников, просто прихожан. Про этих-то людей, которые волю дьявола творят на земле, и сказано: «Кто ведёт в плен, тот сам пойдёт в плен; кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом». Последнее можно понять так: мы знаем, как закончили свою жизнь те, кто был мечом в руках Сталина (главы нашего НКВД и проч.). Это чтение правильное, но поверхностное. Я хотел бы обратить внимание на более глубокое чтение, к которому именно и призывают слова «Кто имеет ухо, да слышит». Это не про злых людей, преследующих христиан. Это — про самих христиан. Это про то, что в эпоху, когда их преследуют, в эпоху, когда зверь воюет против них, им очень хочется тоже взять в руки меч и восстать против зверя — примерно так, как Пётр, когда в Гефсиманском саду пришли арестовывать Христа, вытащил меч из ножен и решил своим кинжальчиком помахать. Ему Христос сказал: вложи меч в ножны, взявший меч, от меча и погибнет. Эти слова почти дословно повторены в Откровении; эта мысль есть и в Книге Бытие, и у Исайи. Это Христос сказал Петру, Своему ближайшему ученику. Так что это второе прочтение адресовано христианам, ученикам Христа: не противиться злу насилием, не воевать с теми, кто воюет с ними. И действительно, когда мы вспоминаем историю первых христиан, мы видим, что жертвенность — да, но война — нет. Этого сопротивления силой у них не было никогда. А когда мы вспоминаем историю преследования Церкви в нашей стране, мы видим, что Церковь в каком-то смысле следовала примеру Серафима Саровского — не сопротивлялась. Есть очень известная история из его жизни: как на него напали двое или трое разбойников и требовали от него денег, им почему-то казалось, что раз к нему ходит народ, то приходящие носят ему деньги (хотя, как вы понимаете, народ совсем не за этим к нему ходил, а за советом, за благословением и т. д.). Они поймали его на лесной дороге и говорят: «Давай деньги!» А он шёл с лесоповала, и был у него топор в руке. Будучи достаточно крепким на тот момент мужчиной, во вполне цветущем возрасте, он мог бы топором от них отмахаться, но он, подумав секунду, сделал другое — бросил топор в кусты и сказал: «Делайте, что вам надобно» (так он выразился). Они его до полусмерти избили, он еле выжил. Ну, с точки зрения разумного человека, конечно, надо было им просто топором пригрозить, и, может быть, они испугались бы и убежали. Так это — по-нашему. А по-святому — вот так, как поступил он. Именно к этому призывает здесь Своих учеников Сам Господь устами Иоанна Богослова. И к нам, и к нашей жизни это имеет отношение. Конечно, так поступить, как поступил преподобный Серафим, —  только святому дано, но в каких-то менее напряжённых ситуациях, может быть, нам тоже стоит задуматься: вот есть силовой выход из этой ситуации, а есть выход отказом от применения силы, и Господь нам говорит этими словами: силовой выход — это никогда не выход, это иллюзия выхода, это дорога в тупик, а несиловой выход, выход через отказ от силового противоборства, на первый взгляд, как раз кажется тупиком, никуда не ведущим, но он — такая незаметная дверка в стене, которая и выводит нас на свет. Таково второе прочтение этого стиха, более глубокое, и обратите внимание на слова: «здесь терпение и вера святых». Не зря упомянуты святые: именно этим путём святые свою миссию в мире и осуществляют, а совсем не тем, что все они возьмут мечи и начнут ими махать. Конечно, образ войны здесь встречается часто. В предыдущей главе — война на небесах, Михаил и ангелы воюют против дракона. Да, всё так. Но как воюют? Они же не кровь проливают (да это и невозможно, это всё о духах речь), а воюют мечом духовным. А что есть меч духовный, об этом сказано прямо в первой главе Откровения Иоанна Богослова: духовный меч — это Слово, выходящее из уст Христа, именно этим воевать и можно, и нужно.

Теперь мы переходим к 11-му стиху про другого зверя (как будто нам мало дракона и первого зверя, появляется ещё и второй зверь). Я говорил, что тройственность зверей — это издевательское обезьянничание по отношению к троичности Бога.

11И увидел я другого зверя, выходящего из земли; он имел два рога, подобные агнчим, и говорил как дракон.

Что это за зверь? То, что он подобен агнцу, говорит о том, что он мимикрирует под Иисуса Христа, являясь на самом деле его противоположностью, говоря как дракон (как дьявол). Кто это такой? Этот третий зверь — Антихрист. Обратите внимание, что Антихрист отличается от первого зверя тем, что он действует не грубой силой. Государство, символизируемое первым зверем, действует грубой силой. Как говорил наш один премьер-министр: смотрите, помните, что у государства есть дубина. Правильно, у государства есть дубина, оно ею всегда и действует. А этот второй зверь действует иначе — хитростью, обманом. Этот зверь — это предел лицемерия в том смысле, что одевается в одежды благочестия, поклонения Богу, а на самом деле внутри себя содержит противоположность благочестию, внутри себя содержит поклонение дьяволу, поэтому и говорит, как дракон.

Антихрист – это фигура, которая завораживала очень многих людей. Начиная с первых христиан и вплоть до нашего времени люди пытались понять, кто же это такой. И у всех примерно одна тревожная мысль: он будет так замечательно говорить — просто заслушаешься! Все слова Божии будет говорить, все чудеса делать — прямо не отличишь его от опять явившегося на землю Иисуса Христа, а внутри него будет дьявольская начинка, и всё это будет, чтобы людей сбить с толку, сбить с пути. У Соловьёва в «Трёх разговорах» достаточно ярко описан Антихрист. Вот как в 12-м стихе описано его действие:

12Он действует перед ним со всею властью первого зверя и заставляет всю землю и живущих на ней поклоняться первому зверю, у которого смертельная рана исцелела.

Перед кем «ним»? Перед драконом, который упомянут в предыдущем стихе, т. е. он исполняет миссию, возложенную на него драконом, дьяволом. Действует со властью, но не силовой, а с властью, которая даётся через обман, и в каком-то смысле такая власть ещё сильнее, чем власть дубины. Сейчас мы об этом прочтём.

Возьмём историю нашей страны: первый зверь — это большевистское государство, власть силовая, которая действует просто через расстрелы. Мы-то это понимаем, только давайте зададим себе вопрос: а людей-то что подвигло за этой властью идти и проливать за неё кровь? Ведь в начале 17-го года большевики составляли ничтожное меньшинство в нашей стране. К концу 17-го года оказалось, что вся страна за ними идёт. Что это? Откуда? Ответ на самом деле ясен: произошёл переворот в мозгах, люди прельстились видимостью якобы силы, знания того, что уж они-то знают, как и что надо делать, прельстились той иллюзией, которую им создали большевики, в первую очередь усилиями нашего незабвенного Владимира Ильича. Он-то и был агентом зверя, который не силой, но обманом действует. И действительно, такую нарисовали картинку, что, глядишь, в конце 17-го года всё изменилось, и страна идёт за большевиками, ну, не вся, конечно, но несравненно больше по сравнению с началом того же 17-го года. И это общая закономерность: путь первому зверю, действующему силой, насилием, принуждением, прокладывает второй зверь — обманщик, обольститель. Сначала людям отравили мозги. Сначала действует второй зверь, и здесь поэтому так и сказано, что именно он заставляет поклоняться первому зверю – носителю властной, насильственной государственной мощи. И дальше в 13-м стихе сказано про второго зверя:

13 …и творит великие знамения, так что и огонь низводит с неба на землю перед людьми.

Этот огонь — это, конечно, напоминание о том, как описано чудо, совершённое пророком Илиёй, в Третьей книге Царств, когда по его молитве снизошёл на жертвенник огонь с неба. Даже и чудеса творит этот дух, только чтобы, как сказал Христос, «прельстить, если возможно, и избранных», чтобы люди сказали: ну как же, смотрите — он исцеляет! он вызывает (или, наоборот, прекращает) дождь! ну ясно, что это человек от Бога! кто же может такие чудеса делать, как не тот, кто пришёл от Бога? И ужасно, что именно так и о Христе говорили, и даже такие люди, как Никодим, говорили! Такой глубокий человек, как Никодим, говорил Ему: я понимаю, что Ты от Бога, потому что Ты делаешь такие вещи, которые никто не может сделать, если он не от Бога. За всем этим стоит то, что печально констатировал Христос словами «Род сей ищет знамения» — ищет признака, что человек от Бога. И эти признаки ему может явить и дьявол. Я уже не говорю об исцелениях: помните, Кашпировский тоже исцелял, это совершенно реальные истории, — ну и что? Кто сказал, что дьявол не может исцелять? Для своих целей он и исцелять может, и чудеса творить может, и Евангелие цитировать наизусть лучше, чем любой из нас, дьявол тоже может. Как же это ужасно! Как же различить духа света от духа тьмы, если дух тьмы может быть так похож на духа света?! Нужно быть предельно внимательным, предельно осторожным, прислушиваться к голосу сердца, потому что Господь, живущий не в нашей голове, а всё-таки в нашем сердце, нам подсказывает каким-то тихим голосом и предостерегает. Иоанн Богослов, автор Откровения, в своём Первом послании об этом и говорит: различайте духов. Причём говорит об этом с некоторой тревожной, я бы сказал, надсадной интонацией, потому что по опыту своему знает и по другим знает и видит, как сложно различить духа света и духа тьмы, как духи тьмы умеют замечательно мимикрировать под духов света. А ведь Откровение Иоанна Богослова разворачивается в истории, и именно к концу существования нашей земли в её теперешнем виде эта трудность в различении духов будет обостряться чем дальше, тем больше. Во времена Моисея легче было различить действие Бога и действие дьявола, чем в наши времена, а дальше будет ещё труднее. Как важно поэтому нам читать, напрягаться, стремиться научиться различать голос Бога и отличать его от голоса дьявола, который может даже те же слова говорить, и даже в чём-то похожим тембром. Но всё-таки — всего лишь похожим. Тембр голоса у дьявола всё-таки несёт оттенок гордыни, грубости, хриплости (если так можно выразиться), которого в сладком голосе Бога нет. Но этого словами, правилами какими-то не опишешь: это сердце нам должно подсказать.

14 И чудесами, которые дано было ему творить перед зверем, он обольщает живущих на земле, говоря живущим на земле, чтобы они сделали образ зверя, который имеет рану от меча и жив.

Я говорил в прошлый раз, что слова «сделать образ зверя» означают следующее. Первый зверь, подобный барсу, медведю и т. д., государственный зверь, — это не государство как таковое, не физическое государство, это именно его дух — неосязаемый, незримый. А «сделать его образ» — это значит воплотить его дух в реально существующей властной структуре. Я, кстати, говорю «государство» ради упрощения. Властных структур много разных, и даже какое-нибудь предприятие, руководимое жёстким руководителем, может быть таким маленьким государством, властной структурой, которая зиждется на страхе и насилии. Воплотить этот дух насилия в реально существующей структуре — вот о чём здесь идёт речь. Именно это подсказывает людям изнутри другой дух, дух обмана. Им кажется, что если они это сделают, то будет лучше, а это обман. Эта история описана на самом деле ещё в Первой книге Царств в рассказе о том, как возникли цари в Израиле, когда Саула на должность царя поставил и помазал Самуил. Бог Сам сказал: «Они просят, чтобы ты им поставил царя. Это они не от тебя отказались, это они от Меня отказались. Ну, дай им царя, если они просят». Ведь они существовали какое-то время без царя, один Бог был над ними Царём. Нет, не выдержали и потребовали того, о чём здесь сказано: воплощения образа зверя — в истории Израиля.

15И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя и говорил и действовал так, чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя.

Это ключевой момент для различения того, о чём я говорил: государство создано как машина, машина полезная, машина нейтральная в этическом смысле, ни хорошего, ни плохого ничего не делающая. Про автомобиль разве можно говорить, что он добрый или злой? Он эффективный или неэффективный, не больше того. Да, но здесь сказано: «вложить дух в образ зверя»! Вот когда в государстве начинает действовать дьявольский дух (а нам за примерами далеко ходить не приходится, хотя бы даже в истории последних ста лет), тогда и начинается война дьявола на земле, осуществляемая руками этого государства. Это государство из машины, которая обслуживает людей, превращается в машину, которая обслуживает дьявола. В английском языке есть такое слово jaggernaut, Джаггернаут, которое означает сошедшую с ума машину. Представьте себе такую машину: сошедший с ума беспилотный самолёт, который начинает пускать в кого попало ракеты, которыми он вооружён (а то и не в кого попало, а именно в своих). Легко такое вообразить, и может быть, оно и будет так. Вот что такое государство, в котором поселился дух зверя, оно — такая сошедшая с ума машина. И не только государство, ещё раз хочу подчеркнуть. Есть и внегосударственные, и внутригосударственные сумасшедшие машины, например, так называемые правоохранительные органы часто напоминают мне такую одержимую машину, которая делает ровно обратное тому, к чему она на самом деле призвана. Об этом можно много говорить. Сколько таких одержимых духом дьявола машин, которые, в принципе, созданы как нейтральные и даже полезные, но когда в них вселяется дьявольский дух (как здесь сказано) — вот тогда-то и начинается.

16И он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их.

Слова о правой руке и о челе — это напоминание о так называемых филактериях, коробочках, которые содержат краткие тексты из Торы и которые по закону Моисееву нужно было носить евреям на руке и на лбу (и сегодня это делают многие верующие евреи). Это тоже издевательство: что положено на правую руку и на чело? Дьявольское начертание. И обратите внимание, что, как здесь сказано, это полагается всем, а не каким-то особым «избранным» дьявольским слугам. Здесь описывается именно тоталитарное государство, которое претендует на власть над всем, над каждым человеком и над его внешней жизнью, и над его внутренней жизнью.

17…и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его.

Когда была написана эта Книга, в I веке нашей эры, было невозможно вообразить себе, что можно кому-то запретить покупать или продавать — по любым причинам. Эту свободу никакое даже самое жёсткое государство у людей не отнимало, даже в голову не входило, что можно эту свободу отнять. Ты мог быть приговорён к чему угодно. Ты мог быть антиобщественным элементом, тебя могли обходить за километр, но выходи и продавай — пожалуйста, если у тебя кто-то купит, и то же самое — покупай. А мы наблюдали в наше время, в советское время, как людям запретили покупать и продавать. Мой сын меня с изумлением спрашивал: «Папа, а что, в советское время ты не мог выйти на улицу и что-нибудь продать, если ты хотел?» Я ему говорил: «Нет, ты занимался незаконной предпринимательской деятельностью, если ты это делал, ты мог просто срок за это получить». Он этого не понимал. Это было, по-моему, в 95-м году, когда у нас возле метро стояли продающие всем всё, и сын в этом вырос, и ему казалось, что это правильно: если человек хочет продать, так что ж ему не продать? Но смотрите: прошло менее 15 лет, и мы опять возвращаемся к привычной нам системе. Вот выйдите сейчас к метро что-нибудь продать. Оказывается, что если вы не имеете соответствующего разрешения от уполномоченных лиц (официальных или неофициальных) — не получится у вас это дело. И добро бы это только в нашей стране. Вот Соединённые Штаты. Когда я впервые приехал в Соединённые Штаты, я изумился тому, что живущий там мой отец, талантливый врач, человек, который умеет лечить, не имеет права лечить. Он не имеет права, так сказать, продать свои медицинские услуги, его просто посадят, если он попробует это сделать, потому что он не имеет американского диплома. Но вот к нему приходит его болящий знакомый, который говорит ему: «Ну помоги мне, Миша!» А отец говорит ему: «Нет, не могу: если узнает кто-то, что я оказываю медицинскую помощь, просто посадят, и всё». Это свободное американское государство. И так оно везде. Это казалось невообразимым в то время, потому что тогда государство ещё не обрело той власти над людьми, какую оно имеет теперь. Теперь его власть больше, чем в те времена.

И, наконец, последнее — знаменитое 666.

18Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть.

Обратите внимание: здесь сказано, что число это — человеческое. Это означает, что это число надо интерпретировать так, как это было принято в те времена у греков и у евреев, т. е. каждой букве какого-нибудь слова приписывается числовое значение, потом они суммируются, и получается сумма этого слова. Например, сумма слова «кесарь Нерон» (если его записать греческими буквами) будет как раз 666. Поэтому многие говорили: «Ну, это, конечно, Нерон!» По-моему, это неважно, и неважно именно потому, что здесь сказано, что это число человеческое. Всё, что только человеческое, а не Божье, в гигантской перспективе Откровения просто не представляет большого интереса. Ну, хорошо, пусть это кесарь Нерон — ну и что? Мы давно уже забыли про кесаря Нерона, уже две тысячи лет, как его нет, а Откровение и сегодня читается с таким же горячим интересом, как оно читалось тогда, потому что оно — о вселенских архетипах. Вокруг этого 666 разводить какие-то особые антимонии в плане приятия или неприятия — означает принижать значимость Откровения Иоанна Богослова, оно гораздо больше и выше, чем дискуссия вокруг этого числа. Поэтому про это 666, мне кажется, правильнее всего было бы просто забыть. В Откровении гораздо больше более важного для нас.

 

 

Лекция 18. Апокалипсис.  07.07.09

 

Мы приступаем к чтению 14-й главы Откровения Иоанна Богослова. Мы её прочтём с начала до конца, а потом я поговорю и о ней, и о предыдущей главе в целом.

1 И взглянул я, и вот, Агнец стоит на горе Сионе, и с Ним сто сорок четыре тысячи, у которых имя Отца Его написано на челах.

2 И услышал я голос с неба, как шум от множества вод и как звук сильного грома; и услышал голос как бы гуслистов, играющих на гуслях своих.

3 Они поют как бы новую песнь пред престолом и пред четырьмя животными и старцами; и никто не мог научиться сей песни, кроме сих ста сорока четырёх тысяч, искупленных от земли.

4 Это те, которые не осквернились с жёнами, ибо они девственники; это те, которые следуют за Агнцем, куда бы Он ни пошёл. Они искуплены из людей, как первенцы Богу и Агнцу,

5 и в устах их нет лукавства; они непорочны пред престолом Божиим.

6 И увидел я другого Ангела, летящего по средине неба, который имел вечное Евангелие, чтобы благовествовать живущим на земле и всякому племени и колену, и языку и народу;

7 и говорил он громким голосом: убойтесь Бога и воздайте Ему славу, ибо наступил час суда Его, и поклонитесь Сотворившему небо и землю, и море и источники вод.

8 И другой Ангел следовал за ним, говоря: пал, пал Вавилон, город великий, потому что он яростным вином блуда своего напоил все народы.

9 И третий Ангел последовал за ними, говоря громким голосом: кто поклоняется зверю и образу его и принимает начертание на чело свое, или на руку свою,

10 тот будет пить вино ярости Божией, вино цельное, приготовленное в чаше гнева Его, и будет мучим в огне и сере пред святыми Ангелами и пред Агнцем;

11 и дым мучения их будет восходить во веки веков, и не будут иметь покоя ни днём, ни ночью поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие начертание имени его.

12 Здесь терпение святых, соблюдающих заповеди Божии и веру в Иисуса.

13 И услышал я голос с неба, говорящий мне: напиши: отныне блаженны мёртвые, умирающие в Господе; ей, говорит Дух, они успокоятся от трудов своих, и дела их идут вслед за ними.

14 И взглянул я, и вот светлое облако, и на облаке сидит подобный Сыну Человеческому; на голове его золотой венец, и в руке его острый серп.

15 И вышел другой Ангел из храма и воскликнул громким голосом к сидящему на облаке: пусти серп твой и пожни, потому что пришло время жатвы, ибо жатва на земле созрела.

16 И поверг сидящий на облаке серп свой на землю, и земля была пожата.

17 И другой Ангел вышел из храма, находящегося на небе, также с острым серпом.

18 И иной Ангел, имеющий власть над огнём, вышел от жертвенника и с великим криком воскликнул к имеющему острый серп, говоря: пусти острый серп твой и обрежь гроздья винограда на земле, потому что созрели на нём ягоды.

19 И поверг Ангел серп свой на землю, и обрезал виноград на земле, и бросил в великое точило гнева Божия.

20 И истоптаны ягоды в точиле за городом, и потекла кровь из точила даже до узд конских, на тысячу шестьсот стадий.

Вы видите, конечно же, насколько эта глава насыщена яркими образами, на которые можно смотреть, широко раскрыв глаза, как смотрят телевизор. При первом чтении мы практически неизбежно именно так это и читаем: визуальные образы всё наше внимание отвлекают на себя. Но потихоньку, постепенно, по мере того как читаешь это ещё и ещё раз, конечно же, задаёшь себе вопрос: это же не просто картинки для нашего развлечения Господь показывает нам через тайнозрителя Иоанна Богослова. В этом, конечно же, есть смысл! Понятно, что смысл этот не на поверхности, смысл этот символический, каждый из этих образов надо расшифровать. Но расшифровать не так, как расшифровывают ребусы или тайнопись, потому что Господь ничего от нас не зашифровывает криптографией какой-то, а расшифровать это надо, например, как расшифровывают сон. Действительно, я много раз говорил, что в видении вообще много общего со сном. Мы во сне видим странные образы, мы иногда чувствуем, что эти образы значат что-то важное для нас, что-то, если так можно выразиться, сон хочет нам сказать. Мы не знаем, как это понять, нам чудные иногда образы являются во сне. У нас не очень принято пересказывать свои сны друг другу, но давайте возьмём сон, который всем известен, — сон Татьяны из «Евгения Онегина». Понятно, что всё, что она видит, — это символы её чувств, её отношений с Евгением Онегиным, в какой-то мере даже зашифрованные символы будущего, например:

«Евгений

Хватает длинный нож, и вмиг

Повержен Ленский».

Таким языком сон разговаривает с нами и здесь, в Откровении Иоанна Богослова. Есть много религиозно-философских трудов, где говорится, что во сне с нами часто разговаривает Бог. Через наши сны разговаривает. Поэтому нет непроходимой грани между тем, что мы читаем в Откровении, и тем, что нам ночью вдруг может явиться во сне. Конечно, не все сны таковы, не все сны от Бога, очень редко кому являются сны такой интенсивности и содержательности, как мы видим в этом видении, и уж точно не такой продолжительности, и всё-таки что-то общее, какая-то перекличка есть. Это в каком-то смысле одного поля ягоды. Итак, можно читать Откровение и эту главу, в частности, как мы читаем сон. Другой способ читать эту главу (как, впрочем, и всё Откровение Иоанна Богослова) — это читать её, как мы читаем музыку. Мы же музыку как-то понимаем, она что-то нам хочет сказать, и её можно понять, не переложив её в слова. Если переложить её в слова, получится как-то жалко, а её можно понять, вслушиваясь в неё: и внутри нас возникает какое-то несловесное понимание. Так же, всматриваясь в эти визуальные образы, читая их раз за разом, думая над ними, мы можем обрести какое-то музыкальное понимание. В самой конструкции Откровения Иоанна Богослова, в том, как оно написано, или, лучше сказать, как оно показано Господом Богом, есть больше от музыки, чем от прозы. Эта Книга строится более по законам музыки, чем по законам прозы: имеет несколько тем, взаимодействующих друг с другом, и лёгкими проигрышами предваряются темы, которые только ещё будут, и т. д. Ещё один способ понимать этот символический язык: как мы понимаем язык музыки.

 И третий пример, который просто непосредственно связан с Откровением Иоанна Богослова, — это знаменитая картина Иеронима Босха «Тысячелетнее царство». Это огромный триптих, где в левой части Господь Бог с Адамом и Евой в Раю, в средней части происходит что-то непонятное, масса людей (это как раз тысячелетнее царство и есть), а с правого конца триптиха – тёмные тона, это Ад, муки в Аду. Так вот, когда смотришь на эту картину, визуальные образы совершенно поглощают твоё внимание, и нормальный человек, который на неё смотрит, её воспринимает как набор ярких отдельных событий. А ведь за каждым из этих событий кроется символическая интерпретация, совершенно намеренно Босхом туда вложенная, и даже не столько его личная, сколько традиционная средневековая богословская интерпретация, средневековый язык образов для передачи богословских содержаний. И сам я мало вспоминаю символический слой, когда смотрю на эту картину, настолько она поглощает яркостью своих визуальных образов. И такой же, конечно, эффект возникает, когда мы читаем эту главу Откровения: она тоже приковывает наше внимание яркостью своего визуального ряда. Но, тем не менее, нужно (как бы глядя на картину Босха), читая эту главу, постараться понять, что всё-таки стоит за всеми этими образами. И я теперь, переходя к содержанию этой главы в целом, хочу начать с 13-й главы, которую мы прочли в прошлый раз. Это глава, в которой описываются два странных и ужасных зверя, из которых один выходит из моря, а другой выходит из земли, и они творят на земле всяческие злые дела. Один творит их, как я говорил, силовыми методами, и этот зверь ассоциируется с государственными структурами, или, шире говоря, со всеми коллективными структурами в человеческом обществе, которые применяют насилие. Второй зверь (иногда его называют лжепророком, иногда — Антихристом) — это зверь-обманщик, зверь-соблазнитель, лицемерный зверь, который людям подсовывает дьявольское под видом чего-то доброго. Тут сказано, что он имеет рога, подобные агнчим, а Агнец-то — это Христос, второй зверь как бы «косит» под Христа, а на самом деле говорит, как дракон, т. е. как дьявол. Я говорил, что эти два зверя — это, конечно, не какие-то конкретные звери, которые были или будут когда-то, как некие дьявольские динозавры, которые вдруг вылезут на землю. Нет, конечно, это звери символические, которые, как во сне, в видении явлены как символы духовных архетипов, которые стоят за тем, какими способами дьявол творит свои злые дела на земле. Два архетипа: один силовой, насилием, другой — обманом. Это два главных пути дьявола на земле. Когда мы читаем предыдущую главу, возникает впечатление, что здесь (пусть символически) описаны какие-то нестроения, неурядицы, которые происходят в человеческом обществе, в отношениях между людьми. И это первое впечатление на самом деле обманчиво. Я говорил, когда мы ещё только разбирали общую структуру Откровения, про три семеричных ряда — сначала семь печатей, потом семь труб, потом семь чаш. Семь голосов труб адресованы, в первую очередь, человеческой душе и говорят из глубины нашей человеческой души. Упоминается в рассказе о семи трубах бездна. Я говорил, что эта бездна — не какая-то бездна вселенская (как в ночном небе между галактиками), это в первую очередь бездна нашей собственной души, в которой тоже есть глубины, нам неведомые, и они временами прорываются – как правило, удивительным для нас и неприятным образом. Из этой-то бездны и выходит этот самый зверь. О нём сказано (не в 13-й главе, а в 11-й), что этот зверь — именно из бездны. Итак, надо понимать, что эти два зверя, которые творят дьявольские дела, творят их в первую очередь применительно к индивидуальной душе человеческой. Их цель, цель дьявола, не в том состоит, чтобы испортить человеческое сообщество. Дьяволу эти сообщества даже не интересны как объект приложения его сил, потому что (как он сам сказал Христу во время искушения Христа) они ему просто даны. Он над ними власть имеет и так. Ему интересно и является его заветной целью — отравить отдельную душу, получить власть над душой отдельного человека, которая ему не дана, которая от него в большой мере закрыта, забронирована, защищена, потому что в ней живёт образ Божий, ведь, как сказано, по образу и подобию Божию создан человек. И вот туда-то, через воздействия человеческих сообществ, то ли насилием, то ли обманом дьявол и стремится проникнуть. Итак, хотя в 13-й главе описаны коллективные процессы, которые имеют место в человеческом обществе, а всё-таки главные действия двух символов зла – двух зверей направлены на отдельную человеческую душу. И мы себя, конечно, спрашиваем: а что же противопоставлено злу, действующему в человеческой душе? Вся 14-яглава, которую мы прочли, устроена как противопоставление 13-й главе. Да, на земле, и в первую очередь в душах человеческих, в человеческих сообществах, дьявол через свои силы (через этих зверей) творит много зла. Но что же, Господь Бог на это просто смотрит и терпит до поры до времени? Мы видим в 14-й главе, что нет, что есть антипод, другой силовой полюс — силовой полюс добра. Где же он находится? Что же происходит на этом полюсе? Собственно, этому и посвящена эта глава, и она символическим образом всё это и изображает. Поэтому если понимать, что то, что описано в этой главе, противопоставлено действию зла на человеческие души, мы, может быть, поймём и таинственные слова, сказанные в конце главы: «земля была пожата», и виноград, который был на земле, был «брошен в великое точило гнева Божия». Что за этим стоит? Некоторые, естественно понимают «землю» как нашу планету, физически либо в социальном смысле, как человеческое сообщество, или, как говорили во времена написания Откровения, «ойкумену», вселенную, но это не та Вселенная, где звёзды и галактики, а человеческая вселенная, состоящая из людей. Если понимать «землю» физически, как планету, то не совсем понятно, что такое «пожата» и какой же такой «урожай» Господь может получить для Себя. А если понимать «землю» как ойкумену, в её ипостаси человеческой, душевной, духовной, — как человеческие души, находящиеся на земле, тогда мы свяжем слова о жатве с тем, что говорил Сам Иисус Христос Своим ученикам: «Возведите очи ваши и посмотрите на нивы, как они побелели и поспели к жатве». И дальше: «Сколько жатвы, а делателей мало». О чём Он говорит? Конечно, о душах человеческих, которые созрели для Христа. И действие в мире пришедшей в мир маленькой первой христианской Церкви Христос, как ни странно, описывает не как посев, а наоборот, как жатву: уже «созревшие» души, ждущие Бога, надо пожать. Если мы поймём это так, как жатву душ, тогда, может быть, нам будет понятней, как «земля пожата».

Ещё об этой главе в целом. Каждая глава трудна по-своему. Когда мы читали 12-ю главу о Жене, облечённой в солнце, я говорил, что она трудна глубиной и вселенскостью тех образов, которые там использованы, в первую очередь, образа Жены. А 14-я глава трудна по-своему. В ней образы нам более или менее понятны, но она настолько перекликается со многими другими местами из Откровения Иоанна Богослова и цитирует их, как в музыкальном произведении иногда цитируют то, что было в начале или ещё будет в конце, или другие произведения (как, например, встречаются в музыке Шнитке цитаты из Баха), что без внимания к этим цитатам, упоминаниям, соответствиям эту главу не понять. В качестве таких «цитат» в ней, как и во всей Книге Откровение, присутствует и то, что говорилось раньше, и то, что ещё только будет говориться в самом конце, где уже описывается конец времён и Суд Божий. Откровение нельзя выстраивать во временную цепочку, там нет привычного нам временного ряда. Там есть, если так можно выразиться, ряд логической связи, и то эта логика не такая, как наша человеческая (из «а» следует «б»), а Божественная логика, которую нам ещё трудно понять, но, во всяком случае, хронологии во всём Откровении нет. В наименьшей степени хронология есть в этой главе, потому что в ней упоминаются, с одной стороны, сто сорок четыре тысячи, о которых мы уже читали семь глав назад (это, видимо, те же самые сто сорок четыре тысячи искупленных), и, с другой стороны, упоминается уже последнее, суд, упоминается, что «пал, пал Вавилон», который ещё падёт только через несколько глав. Всё это выражение вот чего: как часто бывает и в снах, так и в Откровении, где нам показывается то, что происходит в вечности, соединено в стоящих рядом строках то, что во временной реализации очень сильно разнесено – на века, тысячелетия и т. д. В этой Книге есть своя внутренняя хронология, хотя Книга и написана о вечности, но, поскольку она написана нашим человеческим языком, она выстроена (как всё, что происходит у нас на земле) в цепочку от первой главы до последней. А 14-я глава эту внутреннюю хронологию нарушает, соединяя вместе начало и конец Книги. Это трудно для нас, но в этом, на мой взгляд, есть глубокое поучение для нас: чтобы мы совершенно оставили попытки привязать то, что показывается, к каким-то историческим событиям, потому что это всё не во времени, это не в истории. Не то что это не имеет никакого отношения ко времени и истории — ещё как имеет! Например, то, что мы читали в 13-й главе о действии дьявола на земле. Мы каждый день, каждый год в той или иной форме видим это действие дьявола: кто-то кого-то убивает, кто-то где-то воюет, какие-то другие безобразия творятся, и это всё было, и есть, и будет. Но именно потому, что это — всегда, то, что описано в Книге Откровение, – ни в каком «когда», ни в какое конкретное время. Нет смысла спрашивать, когда произошла война Михаила и ангелов на небе против дракона, — это просто глупый вопрос. И не только ко времени это относится. Мы прочли первый стих: «И взглянул я, и вот, Агнец стоит на горе Сионе», –  но мы-то знаем, что гора Сион — это конкретная гора в Иерусалиме. Как же нам это понимать? Что, Агнец встал на этом конкретном месте в Иерусалиме — нашем, земном? Или (забегая уже в конец Книги) речь уже о другом Иерусалиме, Иерусалиме Небесном, и имеется в виду, что Агнец встал в Иерусалиме Небесном на небесной горе Сионе, которая там, вероятно, тоже есть? Или имеется в виду Сион, как он используется в писаниях пророков, — как символ устремлённости человека к Богу, символ соединённости человека с Богом, некая символическая гора, на которую человек восходит, чтобы попасть к Богу, чтобы стать ближе к Нему? Понятно, что задавать вопрос, на каком конкретном Сионе стоит Агнец, просто бессмысленно. Итак, как временной привязки того, что здесь сказано, нет, так нет и привязки пространственной. Но это не значит, что не имеет смысла вопрос «где?», но в другом, не пространственном смысле. Как раз один из главных вопросов применительно к этой главе в целом такой: где происходит то, что здесь описано? Начинается Откровение Иоанна Богослова с того, что происходит ещё на земле. Его видение в день воскресный, подсвечники — ещё на земле. Потом ему как бы открывается дверь в небеса, и дальше всё, что он видит, происходит на небесах. А в 13-й главе мы как-то незаметно как будто бы вернулись назад, на землю, потому что эти звери действуют на земле. Но вот именно что «как будто». Я говорил, что звери эти — духовные сущности, и действуют они тоже не на той физической земле, по которой мы ходим, а, если так можно выразиться, на земле невидимой, на духовном аналоге, или духовной грани того мира, в котором мы живём. Потому что в нашем мире есть не только видимая грань, но и невидимая тоже, и эта невидимая грань имеет отнюдь не только одну благую Божественную сторону, а есть и слой, который, если так можно выразиться, открыт и силам тьмы. Этот слой и есть та самая земля, в которой действуют эти звери, — слой, невидимый нам. Конечно, то, что происходит в этом невидимом слое и вне времени, отражается как-то в нашей обычной жизни (и в жизни отдельного человека, и особенно в исторических процессах, происходящих на нашей физической земле). Но именно отражается, и отражается не напрямую, а определяет типологию того, что у нас на земле происходит. Этот же подход нужно применить к 14-й главе. Где это происходит: на земле или на небесах? Это происходит на невидимой стороне нашей земли, но не на той стороне, которая дьяволу дана во владение, а на той стороне, на которой действует Бог, в первую очередь действует через Иисуса Христа. Сам Иисус Христос как соединение Бога и человека, такой нерасторжимый «сплав», уже есть на все века символическое обозначение соединения небесного с земным. Если это соединение надо обозначить каким-то знаком, то лучшего знака, чем Христос, не придумаешь. Я, конечно, не хочу сказать, что Христос — это только знак. Нет, это совершенно реальный Богочеловек, но, тем не менее, мы Его постоянно используем для обозначения чего-то, — хотя бы когда говорим: «Слава Богу!» или «Подайте ради Христа». Таков Он и здесь — Агнец, стоящий на горе Сионе, т. е. как бы и не на небе, и не на земле, а в каком-то месте, которое соединяет небо с землёй, — там это всё происходит. И когда мы читаем, что некий ангел летит посередине неба, мы вспоминаем, что об этом ангеле, летящем посередине неба, мы читали ещё в восьмой главе, когда первые трубы только звучали. Там в 13-м стихе сказано так: «И видел я и слышал одного Ангела, летящего посреди неба и говорящего громким голосом...». Получается, это как бы «небо небес»: в 13-й главе он смотрит в небеса, и в этих небесах, в этом невидимом слое есть тоже своя как бы земля, а есть и своё небо. И на этой «небесной земле» на горе Сионе стоит Агнец, а в этом «небесном небе» летит ангел. На самом деле это не так уж сложно. Поставьте друг перед другом два зеркала и взгляните в них, и вы увидите, как одно зеркало отражается в другом бесконечное количество раз, и вы сами отражаетесь в них. Так и эта земля отражается в небе до бесконечности, и это небо отражается в земле до бесконечности. Так что это не значит, что их много, небес и земель, это именно процесс видения, то, в каком виде это явлено тайнозрителю Иоанну Богослову, — примерно так, как мы смотрим в два отражающих друг друга зеркала (представьте, что одно из них — небо, а другое — земля).

Теперь перейдём к более детальному рассмотрению того, что написано в этих стихах. Обратите внимание, что Агнец стоит на горе Сионе. Нам кажется, что Агнец между небом и землей. Это, конечно, Иисус Христос, соединение неба и земли, ведь Агнец в пятой и шестой главах — это Иисус Христос. Но это не так естественно, как может показаться. Потому что Агнец — это только одна грань Иисуса Христа: кроткий и одновременно мужественный, Который даёт Себя убить, не сопротивляясь, и этим искупает человечество. А мы прочли в 14-м стихе этой главы вот что:

14И взглянул я, и вот светлое облако, и на облаке сидит подобный Сыну Человеческому; на голове его золотой венец, и в руке его острый серп.

Сын Человеческий — так Христос Себя называл, и значительная часть комментаторов так и понимает, что это Христос сидит на облаке. Но здесь Он уже не Агнец, у Него в руке — ну, пусть не меч, но острый серп, т. е. нечто, чем можно и под корень подрубить. И в 19-й главе мы читаем про Христа:

11...конь белый, и сидящий на нём называется Верный и Истинный, Который праведно судит и воинствует...

13Он был облечён в одежду, обагренную кровью. Имя Ему: Слово Божие.

Слово Божие… С одной стороны, Сам Христос, как мы помним по Евангелию от Иоанна, Он есть Слово: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». С другой стороны, тут ещё одна конкретная грань Христа, которая есть уже в начале Откровения:

16...из уст Его выходил острый с обеих сторон меч.

И в 15-м стихе 19-й главы:

15Из уст же Его исходит острый меч, чтобы им поражать народы.

 Слово как меч. И это тоже Христос. Он и Агнец кроткий и милостивый, и одновременно — владеющий мечеобразным Словом, которым Он может поражать народы. «Поражать» — в том смысле, как Александр Сергеевич писал: «И, обходя моря и земли, глаголом жги сердца людей». Поражать словом.

Теперь о ста сорока четырёх тысячах, у которых имя Отца написано на челах. Они были уже упомянуты в седьмой главе. Там Ангел говорит:

3…не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам, доколе не положим печати на челах рабов Бога нашего.

4И я слышал число запечатленных: запечатленных было сто сорок четыре тысячи из всех колен сынов Израилевых.

Дальше они перечисляются, и говорится о том, что это не просто запечатленные, избранные по каким-то непонятным нам критериям.

14…это те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца.

Это те люди, которые в жизни своей воспроизвели Христово самопожертвование «до смерти, и смерти крестной» (как говорит апостол Павел). Первые христиане — это яркий пример людей, которые ради Христа шли на смерть, и смерть крестную (я не думаю, что большая разница — погибнуть ли от зубов зверей где-нибудь в римском цирке или погибнуть, будучи распятым, как раб, на кресте). И в наше время (особенно в 20-е-30-е годы) сколько было людей, не пожелавших отказаться от Христа и принявших ради Него смерть. Это о них речь. Иногда задают вопрос: сто сорок четыре тысячи, о которых говорится здесь, в 14-й главе, и те сто сорок четыре тысячи запечатленных — это одни и те же люди? Вроде нормальный вопрос, естественный, и нам кажется, что, конечно, это одни и те же люди, тем более что дальше о них написано, что они следуют везде за Христом, «следуют за Агнцем, куда бы Он ни пошёл», а это примерно то же самое, что написано в седьмой главе о тех ста сорока четырёх тысячах. Но хочу обратить ваше внимание на то, что в такой постановке вопроса есть некая принципиальная ошибка, потому что то, что показывается в Откровении Иоанну Богослову, это не списки павших в бою или мемориалы (как в Израиле есть мемориал Яд Ва-Шем, и в Америке есть мемориал погибшим во Вьетнамской войне, и все имена там записаны). Но ведь Господь Бог не это же показывает Иоанну! Он показывает ему эти сто сорок четыре тысячи как символ той лучшей части людей, которая пошла за Христом, ничего ради Христа не пожалев, даже собственной жизни. Это о них речь! Мне кажется, бессмысленно их пересчитывать по пальцам и понимать эти сто сорок четыре тысячи в буквальном смысле. Кроме того, бессмысленно задавать вопрос: те это или не те? Это — все, это — всегда. Ещё можно спросить: эти сто сорок четыре тысячи уже определены или ещё нет? Тоже глупый вопрос, потому что эти сто сорок четыре тысячи — это, если можно так выразиться математически, открытое множество: любой человек к ним всегда может присоединиться, пойдя за Христом, как здесь сказано: «до смерти, и смерти крестной». Поэтому не нужно это избранничество понимать так, что это какая-то «белая кость», а есть какая-то «чёрная кость». Нет, эти сто сорок четыре тысячи — это, если так можно выразиться, те праведники Содома, ради которых Авраам умолял Господа пощадить Содом, — и был бы пощажён Содом вместе с праведниками и ради праведников. Можно сказать, что в лице Авраама сами праведники умоляли Господа пощадить их родной Содом, со всеми его грехами, потому что не отрывали себя от него. И так же Господь пощадил весь народ израильский ради одного праведника Моисея, который говорил: если уничтожишь их, уничтожь и меня, а если пощадишь меня, пощади и их. Они таковы, эти сто сорок четыре тысячи избранных, такова их природа: они, с одной стороны, можно сказать, — да, избранные, а с другой стороны – они плоть от плоти и кровь от крови человечества, часть его, неотъемлемо с ним сплавленная. Сто сорок четыре тысячи — это мы. Вот самое правильное, что можно о них сказать.

2И услышал я голос с неба, как шум от множества вод и как звук сильного грома; и услышал голос как бы гуслистов, играющих на гуслях своих

3Они поют как бы новую песнь пред престолом и пред четырьмя животными и старцами; и никто не мог научиться сей песни, кроме сих ста сорока четырёх тысяч, искупленных от земли.

Обратите внимание на навязчивое повторение слова «как бы» (или по-гречески «ос»). Почему вдруг это столько раз здесь повторяется? Потому, что в этом месте, если можно так выразиться, автор Книги Иоанн Богослов как бы осознал наиболее остро и хочет передать нам, что эти образы (пусть яркие, пусть совершенно визуальные, так что может показаться, будто человек это на самом деле видит) — это символы, ему явленные. И гуслисты — не гуслисты, и песнь — не песнь, а всё это — «как бы», это символы. Это всё показано ему не потому, что оно где-то есть, а ради духовной начинки, которая за этим стоит. Относиться к этому иначе, чем к «как бы» — это то же самое, как относиться к иконе, как к ней относились иногда в византийские времена: икона, конечно, святой предмет, но мы краски-то с неё соскребём, себе в водичку-то добавим, и будем так больных лечить. Вот какая логика. А икона на самом деле — она о чём? Она именно о чём-то: о том, что за ней, о том, что сквозь неё видно. Её материальное значение не больше, чем значение стекла, через которое проникает свет. Только в этом значение стекла, чтобы оно пропускало свет, вот и всё. Оно ради света существует. И так же все эти символы: они как стёкла, они ради этого существуют — ради света духовного, проходящего через них, который, конечно, имеет совершенно другую, не визуальную, невидимую природу. И то, что Бог невидим, никто не отменял: Бог есть Дух, несмотря на все эти визуальные образы. Отсюда это «как бы». Это нам напоминание, чтобы мы не прельстились, не соблазнились этой визуальностью.

Дальше. Есть эти как бы гуслисты, поющие новую песнь. Кто эти гуслисты, как вы их себе визуально представляете? С одной стороны, мы читаем, что они «поют песнь пред престолом и пред четырьмя животными и старцами». Четыре животных и старцы описаны в четвёртой главе и в пятой главе, и мы видим, что они сами там, на небесах, поют песню. Сначала они поют вечную песню славы Богу на небесах, а потом, когда появляется в этом видении Агнец, эти четыре старца (и, видимо, животные тоже), как сказано в пятой главе, в девятом стихе, поют новую песнь Агнцу, говоря: «достоин Ты взять книгу и снять с неё печати». Кто же гуслисты, которые поют эту песнь? Сравнивая это с тем, что написано о ста сорока четырёх тысячах, например, в шестой главе: «9... души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели», – мы начинаем понимать, что это люди, такие как мы, но «запечатленные», кровью запечатленные, и они поют песнь на небесах. Но что же это за песнь? Мне представляется, что это песнь мучеников, песнь страдальцев, песнь, которая чем-то напоминает песнь, которую в Книге Иова поёт Иов Богу (на самом деле не поёт, а кричит, претензии предъявляет). И всё же это своеобразная хвала Богу, и Господь одобряет в итоге, в конце Книги, эти слова, произнесённые Ему Иовом. Наверное, такую песнь поют эти люди, эти сто сорок четыре тысячи. И мы себя спрашиваем: а ангелы? Ангелы участвуют как-то в этом песнопении? Есть такое общецерковное понимание, что на небесах святые и ангелы существуют (если так можно выразиться) как бы на равных правах, это как бы две части единого целого, которое можно называть «Славой Божией» (по-еврейски «Слава Божия» — «Шехина», Шхина). Так вот, ангелы эту песнь вроде бы не могут петь, потому что здесь сказано, что «никто не мог научиться сей песни, кроме сих ста сорока четырёх тысяч, искупленных от земли». Почему никто не мог научиться, ангелы почему не могут петь эту песню? И мы, когда задаём этот вопрос, начинаем понимать, что да, могут ангелы петь эту песню — научившись ей от людей. А почему Господь Сам не может их научить этой песне? А потому, что это песнь страдания, это то, чего ангелам не дано. Нам, людям, дано быть распятыми, нам дано страдать, нам, людям, дано, как Христу на кресте, воскликнуть: «Господи, Господи, для чего Ты меня оставил?» Не один Христос, многие люди переживали в своей жизни это ощущение богооставленности. Это дано нам, людям. А ангелам, при всём их превосходстве и замечательности, этого не дано, и этой песни они должны научиться у людей, и тогда они будут петь её на небесах вместе с нами, людьми. И это бросает особый свет на слова, которые произносятся в церкви на каждой литургии. На каждой литургии совершается Великий вход, и он начинается с песнопения: «И́же Херуви́мы та́йно образу́юще, и животворя́щей Тро́ице трисвяту́ю пе́снь припева́юще». Это в переводе с церковнославянского означает, что мы, стоящие в церкви, начиная с этого момента, уподобляемся херувимам, которые поют на небесах песнь Богу. И песнь эта названа «трисвятой пе́снью животворя́щей Тро́ице». И при первом слышании в церкви у меня возникало совершенно чёткое впечатление, что животворящей Троице эту трисвятую песнь поют херувимы на небесах… А где же нам, людям-то, её петь? Мы этим херувимам только уподобляемся. А на самом деле там по-церковнославянски сказано другое: мы, стоя в церкви, поём эту трисвятую песнь животворящей Троице как херувимы — «как» не в смысле уподобления, а в смысле реальной сущности, такое «как», перед которым в русском языке не ставится запятая. То есть если в церковном служении можно понять так, что люди — следующие за ангельскими силами, уподобляющиеся ангельским силам, то в том, что мы читаем в Откровении, наоборот, ангельские силы показываются как уподобляющиеся людям. И это — фундаментальное представление для нашего понимания всей религиозной сферы, высокого Замысла Божьего о человеке, того, какое место человек занимает во Вселенной соотносительно с Богом и соотносительно с ангелами. Люди, искупленные от всех наших земных грехов и всего земного, как бы стоят на одной ноге с ангелами: в чём-то они ангелам уподобляются, а в чём-то ангелы уподобляются им.

Дальше сложный момент. Сказано об искупленных:

4Это те, которые не осквернились с жёнами, ибо они девственники; это те, которые следуют за Агнцем, куда бы Он ни пошёл. Они искуплены из людей, как первенцы Богу и Агнцу,

5 и в устах их нет лукавства; они непорочны пред престолом Божиим.

Подчёркивается, что они не просто девственники, а что они не осквернились с жёнами. То, что они девственники, очень резко ограничивает набор кандидатов (если так можно выразиться) в эти сто сорок четыре тысячи, а потом, конечно, сегодня (да и тогда) странно читать слова «осквернились с жёнами». По-гречески сказано совершенно однозначно, что люди вообще замараны физическим общением с женщиной, а эти — не замараны. Странный взгляд, тем более что в еврейском взгляде на мир способность полового общения между мужчинами и женщинами — это благодать Божия, которая всемерно приветствуется, восхваляется, благословляется (конечно, когда ею не злоупотребляют). А здесь получается наоборот. Что это значит? Однозначного ответа на этот вопрос нет. Одна смысловая грань — это грань буквальная. Павел говорил о том, что он сам остаётся не имеющим физического общения с женщиной, и это лучше, но «если вы не можете так, то вступайте в брак», как он говорит, «чтобы не разжигаться». Христос говорил на эту тему, что есть скопцы, которые оскоплены людьми, есть скопцы, которые родились скопцами, а есть скопцы, которые стали скопцами сами ради Царства Божия, и конечно, Он имеет в виду именно таких людей, которые отказались от полового общения потому, что в этом для них самый прямой, самый эффективный путь к Богу, если можно так выразиться, царская дорога к Богу. В другом месте был Ему вопрос с подковыркой относительно жены семи мужей: чьей же она женой будет в воскресении из мёртвых? Христос ответил, что в воскресении мёртвых, там, на небесах, не женятся и не выходят замуж, а остаются как ангелы небесные. В этих словах есть от Христа переданное нам знание о том, что физическое общение между полами здесь, на земле, существует вполне законно, но там, на небесах, его нет, ему нет там места, оно там исчезает. То есть это место Откровения можно понять буквально: что у этих искупленных нет физического общения с женщинами. Для этого есть основания, как я сказал, в текстах Евангелий и в Послании Павла. Но мне ближе всё-таки другое толкование. Оно ставит ударение не на слово «осквернились» и не на слово «девственники», а на слово «первенцы» — первенцы Богу и Агнцу. Понимание того, что первенец должен быть посвящён Богу, совершенно фундаментально. Оно идёт из истории первой, ветхозаветной Пасхи, Исхода из Египта, когда первенцы египтян были поражены, а первенцы евреев были оставлены в живых ради крови агнца, которой были помазаны ворота. Эта кровь имела как бы искупительное значение, и в Откровении Агнец потому именно агнец, а не кто-то ещё, что была та первая Пасха, где агнец был символом искупления избранных первенцев израильских. И на протяжении многих веков в Израиле было такое ощущение, что всё первое, начиная от животных и первых плодов, надо отдавать Богу. И первенцев людских надо тоже отдавать Богу, но не в том варварском смысле, как, скажем, хананеи, которые просто убивали первенцев (считалось, что это жертва Богу), а посвящать их Богу, посвящая их, например, в назореи, или посвящать их каким-то иным способом на служение Богу. И это отношение к «первинам» есть не у одних только евреев. В России, например, на протяжении многих веков была традиция посвящения так называемых «первин». У нас в августе три праздника трёх Спасов (хлебный, яблочный и медовый), это и есть посвящение «первин» – пшеничного урожая, медового «урожая» и яблочного урожая. Есть такое ощущение, что первенцы — Богу. Всё так! Но давайте вспомним, кто такие первенцы? Первенцы — это младенцы. И Сам Христос, глядя на младенцев, говорит в Евангелии, что они к Богу ближе всего, и вы сами, если не будете такими, как они, не сможете войти в Царство Небесное. Но младенцам же половая сторона жизни не дана, и если мы сделаем в этом стихе ударение на первенцев, на младенцев, то тогда то, что, как здесь сказано, они не осквернялись жёнами, а были девственниками, — это один из указателей на то, что они чисты, как дети, хотя по возрасту они, конечно, в земной жизни могли быть отнюдь не детьми. Есть и другие указатели на это, например, в пятом стихе: «... в устах их нет лукавства; они непорочны пред престолом Божиим». Такое толкование этого мне ближе.

Можно ещё спросить: чем они искуплены? Ответ на это дан в Откровении несколько раньше: «искуплены кровью», Кровью Агнца, Кровью Христовой. Но не только. И своей собственной кровью они искуплены. Потому что невозможно разделять Кровь Христову, пролитую на кресте, и кровь многочисленных Его последователей, которые пролили её в римских цирках, на Бутовском полигоне — где угодно. Это одна и та же кровь, один и тот же поток крови. Видимо, тот поток, о котором говорится в конце этой главы: «даже до узд конских, на тысячу шестьсот стадий».

 

Лекция 19. Апокалипсис.  14.07.09

 

Мы в прошлый раз в 14-й главе Откровения Иоанна Богослова прочли до 14-15-го стиха, но поскольку там всё действие развивается непрерывно, мы немножко отойдём назад и прочтём с 10-го стиха до конца главы. Напоминаю, что эта глава представляет собой продолжение темы, которая развёртывается в 13-й главе. В 13-й главе на земле действуют два дьявольских зверя, на самом деле их даже три: один зверь совсем невидимый на земле (дракон), а два других как бы видимы духовными глазами. Первый зверь из этих двух, видимо, олицетворяет всякого рода насильственную организацию людских коллективов — например, как государство, или банда, или что-нибудь в этом роде. А второй зверь из двух олицетворяет обманщика, соблазнителя, и к нему, наверное, по преимуществу можно отнести название Антихриста, потому что Антихрист в дословном переводе — это не просто тот, кто против Христа, а кто как бы вместо Христа, т. е. пытается собой подменить Христа. Эти два зверя в 13-й главе людей на земле сбивают с толку, заставляют принять на себя некую печать, поклясться в верности первому зверю. Мы очень хорошо знаем, как государственные, армейские, бандитские и прочие структуры обожают всякого рода клятвы верности. Когда человек идёт в армию, он, как вы знаете, приносит присягу. Когда человек вступает в итальянскую мафию, он произносит так называемую клятву «омерты». Это такой характерный признак, как печать: раз уж ты принял на себя печать, то всё, ты наш. И люди, принявшие на себя печать зверя в 14-й главе, противопоставляются праведникам, которые, пусть даже ценой своей крови, от Христа не отступили, и печать зверя на себя не приняли, и не подменили поклонение Богу поклонением всем этим зверям (возможно, они входят в число «запечатленных» другой печатью, Божьей, в седьмой главе). А про тех, кто принял на себя дьявольскую печать, кто оказался сбитым с пути, сбитым с толку, — про них говорится вот что.

10 …тот будет пить вино ярости Божией, вино цельное, приготовленное в чаше гнева Его, и будет мучим в огне и сере пред святыми Ангелами и пред Агнцем;

11 и дым мучения их будет восходить во веки веков, и не будут иметь покоя ни днём, ни ночью поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие начертание имени его.

12 Здесь терпение святых, соблюдающих заповеди Божии и веру в Иисуса.

13 И услышал я голос с неба, говорящий мне: напиши: отныне блаженны мёртвые, умирающие в Господе; ей, говорит Дух, они успокоятся от трудов своих, и дела их идут вслед за ними.

На этом месте кончается противопоставление людей, принявших на себя начертание зверя, святым, соблюдающим заповеди Божии, умирающим в Господе. Это контраст, и вся оптика этой главы — подчёркнутый резкий контраст белого и чёрного. Это замысел даже не скажу что автора — это замысел показавшего автору эту картину, т. е. Господа Бога. Он ему её так показал, как если бы режиссёр какого-нибудь спектакля приказал осветителю осветить сцену резчайшим светом, используя только тень и свет, а всё промежуточное, все цвета не видны. Это не меняет сцену, это меняет наше восприятие её. У режиссёра спектакля может быть такой замысел, чтобы оттенить для нас какую-то сторону спектакля. И здесь, в этой главе, именно такой замысел контрастного противопоставления. На том, что мы только что прочитали, кончается контрастное противопоставление, и начинается другая часть, главная, которая и является предметом нашего сегодняшнего чтения. Но без предшествующего ей контраста между принявшими и не принявшими на себя начертание зверя дальше не было бы понятно, о чём же говорится в этой части: о том, что земля представляет собой какую-то жатву, которую пожинают ангелы небесные. Что это за жатва, откуда она берётся, для чего она нужна в Замысле Божием — это как бы главная тема нашего сегодняшнего разговора.

Давайте теперь прочтём дальше эту часть о жатве.

14 И взглянул я, и вот светлое облако, и на облаке сидит подобный Сыну Человеческому; на голове его золотой венец, и в руке его острый серп.

15 И вышел другой Ангел из храма и воскликнул громким голосом к сидящему на облаке: пусти серп твой и пожни, потому что пришло время жатвы, ибо жатва на земле созрела.

16 И поверг сидящий на облаке серп свой на землю, и земля была пожата.

17 И другой Ангел вышел из храма, находящегося на небе, также с острым серпом.

18 И иной Ангел, имеющий власть над огнём, вышел от жертвенника и с великим криком воскликнул к имеющему острый серп, говоря: пусти острый серп твой и обрежь гроздья винограда на земле, потому что созрели на нём ягоды.

19 И поверг Ангел серп свой на землю, и обрезал виноград на земле, и бросил в великое точило гнева Божия.

20 И истоптаны ягоды в точиле за городом, и потекла кровь из точила даже до узд конских, на тысячу шестьсот стадий.

Чтобы нам понять, о чём здесь говорится, надо понять место этого фрагмента в целом замысле Откровения. Разделение на главы и на стихи сделано потом, для удобства чтения и цитирования, а в исходном тексте нет никакого разделения, там не то что глав и стихов нет — там и точек нет, идёт сплошной текст, даже промежутков между словами нет. Поэтому когда мы в следующей, 15-й главе читаем сразу за этим отрывком:

1…знамение на небе, великое и чудное: семь Ангелов, имеющих семь последних язв, которыми оканчивалась ярость Божия

…мы невольно пытаемся вставить то, что сказано в 14-й главе, в ту рамку, где семь чаш, семь труб и семь печатей. Я говорил, что нам очень важно для понимания Откровения избежать той ошибки, которую делают многие комментаторы и за которую их даже нельзя особо строго судить, потому что это естественная ошибка нашего человеческого восприятия: мы живём во времени, и всё происходящее естественно размещаем во времени. У нас всё бывает раньше чего-то или позже чего-то, и мы, конечно, так же пытаемся прочесть и Откровение. А Откровение нам показывает то, что происходит в вечности, т. е. там, где привычного нам однонаправленного временного ряда нет совсем. Там что-то происходит, какие-то процессы, но их нельзя понимать так, как это происходит у нас: течёт река от истоков к морю; человек рождается, потом стареет, потом умирает, — там это всё как-то не так. С нашей точки зрения там и процессы какие-то происходят, и всё сосуществует одновременно. Но только оно там (в вечности) сосуществует не как зафиксированное, данное, а как ещё только возможное, и будет оно или нет — нельзя сказать, это нечто расплывчатое, что приобретает в дальнейшем всё более и более чёткие очертания. Но пусть даже расплывчатое, всё равно, птицу от рыбы и в расплывчатом виде отличить довольно легко. Образы Откровения несколько расплывчатые для нас, и так и должно быть, потому что только тогда, когда эти образы приходят в нашу жизнь и воплощаются в истории человечества или даже в истории одной отдельной жизни, в жизни нашей души, тогда они приобретают конкретность. Но всё равно, с самого начала ясно: птица — это птица, а рыба — это рыба, Агнец есть Агнец, а зверь — это зверь, пусть даже эти образы нам даны в таком расплывчатом виде. Можно сказать, что пока эти образы находятся там, в вечности, они подобны бабочке, которая летает, а когда эти образы уже вошли в наши головы и приобрели какое-то конкретное чёткое понимание, они подобны бабочке, приколотой иголочкой в гербарии. Оно, конечно, с одной стороны, удобней иметь дело с бабочкой, которая приколота иголочкой в гербарии, но с другой стороны, надо не забывать, что бабочки здесь — это духи Божии, духовные содержания. Хорошо ли их так прикалывать иголочкой? Поэтому нам в нашем стремлении понять всё однозначно не нужно заходить слишком уж далеко. Тут легко зайти в сферу, я бы сказал, неблагочестивого отношения ко всему тому, что здесь написано. Нужна некая мера дистанции: это Божье, это нам до конца не понять. Некая мера смирения с тем, что мы тут до конца всё не поймём, — это необходимый элемент для правильного чтения Откровения. И сам автор его, записавший его Иоанн Богослов, именно так к этому относился: мы видим, что что-то он интерпретирует, что-то даёт в своём понимании, а что-то — нет, большую часть — нет, большую часть он просто показывает так, как она была ему явлена.

Возвращусь к теме о семи чашах, которые будут после, и о семи трубах, которые были до и после которых идёт длинная интерлюдия между семью трубами и семью чашами. Интерлюдия начинается ещё в 10-й главе, с книжки, которая есть пророчество и которую Иоанн глотает, и дальше внутри этого видения на небесах и внутри этого пророчества ему, как сон во сне, является какое-то дополнительное видение того, что на этих небесах ему ещё не показано, а будет показано только в конце, если так можно выразиться, этого фильма или спектакля. Такова структура интерлюдии, которая начинается с 10-й главы и кончается 14-й главой. Чтобы нам понять место этой интерлюдии, в том числе и 14-й главы, надо возвратиться к тому, что я говорил о смысле этих рядов по семь печатей, семь труб и семь чаш. Хотя они в Откровении Иоанна Богослова изложены последовательно, но даже нет полной уверенности, что они в видении ему были явлены именно так, последовательно. Он совершенно спокойно мог всё это видеть одновременно — так, как мы слушаем симфонию, а там в оркестре играют двадцать инструментов, и мы все их слышим одновременно, они сливаются в нашем восприятии. Но даже если ему это было явлено последовательно, это совершенно не значит, что это всё так, последовательно, разворачивается в небесах, в вечности. В вечности нет последовательности. Там всё и разворачивается, и сосуществует вместе. И, конечно, уж совсем глупо было бы думать, что поскольку там сначала семь печатей, потом семь труб, потом семь чаш, то это — пророчество о чём-то, что в человеческой истории было, есть и будет именно в такой последовательности: такие-то, такие-то и такие-то события. В эту ошибку кто только не впадал! В попытку приколоть эту бабочку, выстроить в ниточку все эти ряды, которые в Откровении даны. С моей точки зрения само по себе повторение три раза семёрки говорит о том, что эти три семёрки показывают нам одно и то же, но только с разных сторон. Представим себе свод, в котором три арки сходятся вместе в едином замковом камне. По каждой арке можно дойти до этого единого замкового камня, но своим путём. Этот замковый камень — это то, что называется Страшным Судом, концом времён, и все семёрки, и печатей, и труб, и чаш, поочерёдно кончаются именно этим. Поэтому нам совершенно нечего удивляться, если мы, идя по одной из этих арок (по одной семёрке), находим какое-то событие, которое вроде бы уже произошло, а потом читаем через несколько глав опять об этом же событии, которое в этот момент происходит. Когда же оно произошло? Два раза, что ли? Да нет, конечно, это просто две разные точки зрения на одно и то же. Многогранность и объём того, что Господь хочет показать в Откровении всем нам через Иоанна Богослова, таковы, что взгляд с одной стороны просто обеднит это, это надо показать именно под разными углами. Мы сами-то созданы так, что мы всё видим с двух точек зрения, двумя глазами, на этом основана стереоскопичность нашего зрения, поэтому мы видим глубину, а закройте один глаз — и вы глубину уже не увидите. Так и здесь, только в этой Книге глаз — три, и они нам показывают глубину. И ещё я говорил о том, что можно несколько условно, ассоциативно, не точно логически, не математически привязать три ряда печатей, потом труб, потом чаш так: первый ряд — снятие печатей, и сказано прямо, что их снимает Агнец, т. е. это ассоциируется с той гранью Святой Троицы, которую мы называем Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель; когда мы читаем про трубы, с самого начала, когда трубы ещё не прозвучали, возникает ассоциация со словом «дух», и поэтому понятие «Дух Святой» возникает сразу у нас в голове. Но когда мы читаем про трубы, невольно возникает вопрос: а трубы-то где звучат? Мы понимаем, что трубы могут звучать где угодно: стоит на площади человек и трубит, но это в нашей жизни, а здесь, в Откровении, в духовном плане — где могут звучать эти трубы? Труба — это же предупреждение и побуждение к тому, чтобы, как говорится в Библии, препоясать чресла и приготовиться к борьбе. Кому это всё адресовано? Богу на небесах? Ему эти трубы не нужны. Это адресовано отдельной человеческой душе, в ней эти трубы и предназначены звучать. Голос Духа Святого звучит в человеческой душе как голос труб. Я не хочу сейчас повторять всё, что говорил о трубах (это отдельная длинная тема), просто когда мы прочли о жатве, мы должны понимать, что в географии (если так можно выразиться, чтобы не сказать «в хронологии») Откровения это не случайно находится сразу после труб, в интерлюдии. Интерлюдия посвящена борьбе за души человеческие и в душах человеческих, которая происходит между зверями, действующими в душах, и ангелами, которые через вечное Евангелие, о котором мы прочли в прошлый раз, тоже действуют в душах. И мы понимаем, что, вероятно, жатва, о которой здесь идёт речь, — это тоже жатва душ человеческих. Ведь что Богу нужно? Нам, людям, нужно много всего: нам нужен душевный покой, физический комфорт, материальные блага. А Богу-то что от нас нужно? Ничего Ему, кроме нашей души, от нас не нужно. Это вообще единственное, что мы можем Ему дать. И поэтому, когда речь идёт о жатве, т. е. о том, что кто-то что-то посеял и надеется собрать урожай, этот «кто-то» в Откровении — только Бог, никого другого тут быть не может, и урожай Его — урожай душ. Правда, там действуют и звери (Бог сеет Своё, они сеют своё), но всё равно, всё это— и добро, и зло — в человеческих душах, там происходит борьба. Даже тогда, когда мы воспринимаем эту борьбу как исторические события последнего века или что-то, что происходило в древности, во времена написания Откровения (пусть не в масштабе Освенцима, но там тоже был и геноцид, и много других ужасов), то мы же понимаем, что такие ужасы не сами по себе происходят, а оттого, что в душах человеческих такое творится, что кому-то Освенцим приходит в голову как способ решения еврейского вопроса, а кто-то охотно там работает, не видя в этом никакой проблемы: раз государство строит Освенцимы, значит, так надо. Это зло из душ человеческих, но и добро оттуда же: кто-то, жертвуя собой, в Освенцим попадает. Например, история замечательной святой, матери Марии. Это наша соотечественница, которая была эмигранткой во Франции, приняла монашество, и когда немцы заняли Францию и стали преследовать евреев, она евреев спасала. Спасала, спасала, а потом, естественно, её саму арестовали, бросили в лагерь Равенсбрюк, и там она погибла. Она, в сущности, добровольно туда пошла: она прекрасно понимала, куда ведёт её деятельность по спасению евреев. И в самом лагере она добровольно пошла в газовую камеру вместо какой-то молодой женщины. Вот оно, добро и зло, оно проявляется исключительно из того, что в душах человеческих есть, а есть и то, и то, причём даже не скажу: у одних — то, у других — другое, нет, большей частью и то, и другое в одной и той же человеческой душе. Бог в ней сражается с дьяволом. Вся история человеческая — история сражения Бога с дьяволом, и поле сражения — душа человеческая. Контрастная оптика 14-й главы с тем и связана, что в замысле Показавшего было — показать землю, показать небо и донести до нас, читающих, что борьба не на жизнь, а на смерть между светом и тьмой, между белым и чёрным, добром и злом идёт в душах человеческих, и эта борьба должна закончиться жатвой. Речь о жатве — в 14-й главе, а в Откровении двадцать две главы, значит, ещё не конец. Но про жатву, и всё, что сказано здесь, — это о конце. Чуть раньше мы читали в восьмом стихе: «пал, пал Вавилон, город великий», – и кажется, что вот, он уже пал, а на самом деле о Вавилоне и о его падении говорится в 17-й и 18-й главах, — это ещё только будет в конце Книги, а здесь уже этот конец предвосхищается. Итак, то, что мы читаем здесь о мучениях людей, принявших на себя образ зверя, и о жатве, — это не что-то промежуточное, за чем потом идут какие-то другие события, это уже предвосхищается полный конец, конец времён, за которым наступает новое небо, новая земля и Новый Иерусалим. Вот так надо понять место жатвы во всём, что мы до сих пор прочли и ещё прочтём.

Теперь несколько слов в напоминание о том, что мы читали в прошлый раз о людях, которые приняли на себя образ зверя и мучаются, как здесь сказано:

10…в огне и сере пред святыми Ангелами и пред Агнцем;

11 и дым мучения их будет восходить во веки веков, и не будут иметь покоя ни днём, ни ночью.

Чтобы не повторять всю аргументацию, скажу сухой остаток из того, что говорил в прошлый раз: не нужно думать, что здесь идёт какая-то вечная мука, что люди согрешили, получили по заслугам, и теперь для них уже никакого спасения нет, полный конец. Нет, думается мне, это не так. Слова «во веки веков», которые здесь сказаны, означают не вечность в каком-то тупом арифметическом смысле (бесконечное количество лет вечных мучений). Такой вечности просто не существует в природе. В природе существуют две вещи: время, в котором мы живём и которое имеет конец, оно не вечно, и Апокалипсис как раз этот конец и описывает, и вечность, которая устроена совершенно по-другому, в ней вообще нет временного ряда и тем более нет этой «дурной бесконечности» (как говорят философы), когда годы, годы, годы, и всё мучения, мучения, мучения, и ничего не меняется, и ничего не облегчается. Естественно, ничего такого в вечности нет. Итак, эти «веки веков», о которых здесь сказано, — это совершенно конкретный период времени, который кончается